Владислав Суворов
Взгляд из казармы: Актер Владислав Суворов о жизни, искусстве и долге
Владислав Суворов — молодой, энергичный и предельно искренний актер и начинающий режиссер. Его личность характеризует редкое сочетание творческой одержимости, дисциплины и философского взгляда на жизнь. Даже вдали от сцены, в армейской обстановке, он не перестает быть художником, находя в новом опыте пищу для размышлений и поводы для творчества, стремясь нести искусство даже в самые, казалось бы, неподходящие для этого места.
Владислав, ваш путь из театра Вахтангова и съёмок в сериалах в воинскую часть – резкий поворот. Как вы сами осмысляете этот переход от мира искусства к армейской дисциплине? Что стало самым сложным в этом контрасте?
Здесь случилось два перехода, в бытовом его понимании и идейном. Сначала, конечно же, это был шок. Я выяснил, что, оказывается, всю свою жизнь жил в «отдельном мире». То есть — хорошая школа с математическим уклоном, где ребята мечтали о МГУ, Бауманке, Высшей школе экономики. Небольшое театральное объединение людей, которое сбегало от быта забытой богом станицы в мир текстов, вокала, различных тренингов, театра, затем — замечательный институт. ТИ имени Б. Щукина. Далее — мы, будучи студентами, практиковались в театре Вахтангова. Я надеюсь, что вы примерно представляете окружение. Все куда-то стремятся, все верят в то, что жизнь — хоть и не открывает двери на распашку, но позволяет трудом, усердием отворить любую дверь. Да даже если и не так — пробить стену. В общем и целом, жил я в своеобразной золотой скорлупе.
А потом — я увидел жизнь. Настоящую. Без пелены. Концентрированную в виде армии. И я понял, что та жизнь, которая была у меня — очень отличается от «нормальной». И людьми я был окружен необычными. Не мыслящими себя вне творчества. А мне казалось — что это норма. А здесь увидел, по-настоящему увидел тех, кого играл — людей, которые просто пытаются как-то жить. Без громадных замыслов, без мечтаний о Москве. «Как-то нормально жить» не у всех получается — но все очень стараются.
Самое интересное — что бытовой переход у меня произошел довольно мягко. Вахтанговская школа строится на быстром погружении в обстоятельства, потому я довольно быстро влился. Несмотря на то, что белее вороны здесь, чем я — нет. Один прапорщик, старшина подразделения, в котором я сейчас нахожусь, будучи в курсе театральной жизни в стране, узнав, что я выпускник Щуки — сразу взял меня к себе в помощники. Медсестры из санчасти — отказались давать парацетамол, пока я не спою. А дежурные по батальону расспрашивали, как же снимается кино. Так что приняли меня здесь очень радушно. Первое время — мне очень нравилась армия. Смена обстановки очень разгружает нервную систему от «постоянной работы над собой в процессе создания образа».
А после как раз начинается самое сложное. Армия — действительно сильно воздействует на человека. Забывается вся жизнь, что была до. Вылетают из головы имена, термины, даже просто слова. Пытаешься вспомнить, как общаются люди там, за забором. «Товарищ режиссер, разрешите обратиться…» — что-то не то. А как правильно? И вот это самое сложное, пытаться остаться тем, кем ты был.
Вы говорите: «пытаюсь построить театр… в этом, очень неподходящем, максимально отвлеченным от творчества, мире». Как ваши сослуживцы реагируют на эти попытки? Удалось ли вам уже поставить что-то, пусть и «одного актера»?
Ещё один разрыв шаблона, который у меня случился. Здесь у людей все-таки не работа — а служба. Поводов для радости не так уж и много. Тем более, что часть моя находится недалеко от ЛБС (Линии боевого соприкосновения). И потому здесь так дорого все то, что связано с искусством. Для примера, нашел я здесь «Собачье сердце» Булгакова. Вся внутренняя часть обложки книги была исписана: «От роты связи батальону аэродромно-технического обеспечения — подарок», далее «От ефр. Облецова ряд. Хотунову лично в руки. На долгую память.» И внизу «Из батальона не выносить, иначе… (Далее идёт непереводимая игра слов)». И так почему-то приятно это читать. Ощущать, насколько эта книга, в мягком переплете, затертая до дыр — была кому-то дорога. Или прекрасно выполненные шаржи, которые я нашел, разбирая старую мебель. Два-три штриха — и сразу понятен характер изображённого человека. Очень талантливо выполнено, этот листок тоже был положен в коллекцию.
Отношение сослуживцев, как и любых других людей к любому другому вопросу — разное. Кому-то все равно, кто-то стучится ночью в кладовую, чтобы посмотреть репетицию. Один капитан, услышав, что я хочу достать белую сварочную робу для спектакля (мне нужен был костюм моряка 1970-1980-х годов, а сварочная роба весьма на него похожа), сказал, что дурак я редкостный, что нужно было сразу идти к нему, и вручил спустя пару дней форму ВМФ 1976-ого из парусины, со штампами, да ещё и моего размера. То есть, это не реквизит даже, это оригинал. О таком костюме я в профессиональном театре не мог бы и мечтать, а здесь вручили так — лишь бы сыграл.
Уже удалось кое-что сделать. Это был вечер поэзии и один моноспектакль. Поэму «Цыганы» Пушкина я готовил ещё в институте, а вот композицию из стихов Симонова я готовил, сидя в бункере во время налета, пытаясь в свете мигающей лампы выцепить нужные строки. И так нравилось это ощущение, какое-то соединение несоединимого. Там сирена — здесь стихи. Как они могут быть вместе? А оказывается, могут.
Зритель здесь специфический, очень трудно было подобрать материал, который им было бы интересно увидеть — а мне — сыграть. Понятное дело, что публика здесь — не театральная, в принципе мало людей, которые были в театре. Задача сложная — но разве невыполнимая? Разве это не интересно? Выбор пал на «Как я съел собаку» и «Дредноуты» Евгения Гришковца. Форма разговора о службе во флоте — ясна и интересна зрителю, но в ней скрывается разговор о том, что вообще такое жизнь, что такое одиночество и счастье. Полтора часа, я, стул, три армейских фонаря вместо софитов и старая солдатская библиотека вместо зала. Людям очень понравилось, были и офицеры, и срочники, и гражданский персонал, работающий в части. Невольно задумываешься — а ведь у этих людей нет возможности пойти на «Бег» Бутусова или «Войну и мир» Туминаса. Они их, скорее всего, никогда и не смогут увидеть — а почему? Разве они как зрители чем-то хуже тех, что сидят в партере театра Вахтангова? Разве в них нет желания увидеть, почувствовать, измениться? И в тот момент, стоя на импровизированной сцене библиотеки, я ощутил, что делаю что-то правильное.
Армия часто меняет взгляд на жизнь. Изменилось ли за это время ваше восприятие актерской профессии, сцены, важности искусства в целом?
Конечно изменилось. В институте нам постоянно задавали вопрос: «Зачем нужно искусство? Зачем нужен театр?». На самом деле, правильного ответа на этот вопрос быть не может. Каждый артист должен решить для себя и дальше с этим ответом идти. В голове у меня сложилось: «Чтобы спасти человека от себя самого и от других людей». Спасти от всего того, что тянет вниз, от злости, обид, мелочности. От влияния тех, кто тянет вниз, в несчастье. Конструкция показалась мне красивой, весьма благородной. Потом я оказался в войсках — и кого спасать? Отчего спасать? Зачем? А нужно ли этим людям вообще, чтобы их спасали? А мне зачем это нужно? Вопросов становилось все больше, а ответы не появлялись. Затем, мне начало казаться, что искусство — нечто самостоятельное. Будто оно являет собой неотъемлемую часть бытия. И это самое бытие — проявляет себя через искусство. То есть режиссер, актер, художник — это лишь проводник, который способен воспринять мир идей и воплотить его в физической форме. И артист тем лучше, чем больше сможет увидеть и, используя свой арсенал, воплотить. Сейчас я уже не могу дать точный ответ на вопрос, зачем нужно искусство. Слишком много нового я увидел. Зато точно знаю, что без него мира быть не может. Это его часть.
Мои запросы здесь, в армии, очень сильно упали. Признаюсь, раньше с каким-то пренебрежением я смотрел на сцены не столичных театров. Они казались маленькими, не оснащёнными. Теперь же понимаю, что сцена там — где стоит актер. Зрительный зал? Скамейка и три заинтересованных человека. По сути же, сцена, а изначально «скена» — место священнодейства. Она не обязана быть большой или маленькой, с поворотным кругом или кулисами. Там, где священнодействуют — там и сцена.
Вы сказали, что режиссура вам нравится даже больше, чем игра. Почему? Что вас влечет именно в создании спектакля, а не только в исполнении роли?
Самостоятельность. Актер — профессия подчинённая. Кстати, как и солдат. Режиссер может предоставить определенную свободу — но только в обозначенных рамках. Представьте, что есть дорога. Можно двигаться по правой стороне, прямо по полосе, зигзагом — но все равно в определенном направлении и не съезжая на обочину. Режиссура же позволяет эту самую дорогу прокладывать. В одном случае — вы живёте в чьем-то мире, в другом — этот мир создаёте. Пространство для высказывания во втором случае кратно больше.
Расскажите подробнее о вашем Гран-при на фестивале «В движении» за пластический номер. Что для вас как для актера означает тело, пластика, когда слово отходит на второй план?
На самом деле для меня слово никогда и не выходило на первый план. Картине не нужно разговаривать, чтобы заставить вас рыдать, как, например, у меня было, когда я вживую увидел «Жанну Самари» Ренуара на выставке «Брат Иван». Кино изначально было немым и Чарли Чаплин доказал, что для него звук — не необходимый элемент. Есть очень хороший способ проверить, хороший ли вы спектакль смотрите. Закройте уши, если происходящее на сцене для вас понятно — значит игра, режиссура, сценография — на уровне. Телом можно высказать то, на что понадобилось бы очень много слов и времени, либо невыразимо вовсе. Если я не знаю, с чего начать, подходя к новой роли — всегда начинаю с походки и способов существования тела. Как правило, это наставляет на путь истинный.
Фестиваль «Театр в движении» — межинститутский конкурс пластического выражения среди Щуки, Щепки, ГИТИСа, МХАТа, ВГИКа, РГИСИ и нескольких других вузов. Там были самые разные номера, от сценического боя до танца. И есть у нас такой раздел «Работа с предметом». Когда студенту даётся на выбор любой предмет, а он, работая с ним, ища способы его перехвата, вращения, подбрасывания, использования не по назначению — создаёт историю. По сути, раздел направлен на то, чтобы показать — номер можно сделать и из вешалки. Не обязательно это должен быть Антон Павлович Чехов.
Предмет у меня был, то ли скамейка, то ли очень низкая полка. Никто так и не смог дать точное название. По сути, это широкая скамья, с белым деревянным «сидением» и железным параллелепипедом вместо ножек. Называли мы ее «Конструкция». Ничего более подходящего в голову и не приходило. Своей абстрактностью она меня и привлекла при выборе. Работал я с ней не один, а вместе с Анастасией Авериной, ныне актрисой театра им. Пушкина города Якутск. История сложилась следующая: я — поэт, сидящий на этой скамье и все ищущий строку, чтобы закончить стихотворение. Тут — я ощущаю приближение музы, сильнее чем обычно, ее физическое присутствие. Поворачиваюсь и вижу ее — а она совсем не такая, какой я ее представлял. Вместо тонкой девушки — румяная, бойкая женщина, которая и коня, и избу, и меня. В поддержках, в парной акробатике держал, вращал, подбрасывал не я, а подкидывали, метали меня. В процессе этого взаимодействия мы и сближались. А в конце, как жених невесту, муза несла поэта на руках и уходила из зала. На этом «перевертыше» ролей и строился юмор истории. Номер страшно всем нравился, был он какой-то жизненно ироничный что ли. Конкурс, там Гран-при, и далее — нас отправили выступать в Министерство Культуры РФ. Там были разного рода выступления, отрывки из спектаклей, танцы, музыканты из училища им. Гнесиных и Академии имени Чайковского. Чувствовали мы себя там странно с пластическим номером. Помню, что прямо перед нами выступал пианист из Гнесинки с «Трансцендентным этюдом» Ференца Листа. Уже поражало название, а игра добила. Играл он гениально. Выходить после него с «Конструкцией» было страшно. Но, видимо, нравятся народу сильные женщины — приняли нас там хорошо.
Вы упомянули, что были свидетелем «гибели» спектакля «Пер Гюнт» с Людмилой Максаковой. Это звучит как важная, возможно, драматичная точка в вашей театральной биографии. Не могли бы вы поделиться этой историей?
Сразу уточню, я участвовал в «Вечере Людмилы Максаковой», где она, собственно, Людмила Васильевна, зачитывала знаковые для своей биографии отрывки из различных произведений, пела и общалась со зрителями. В «Пер Гюнте» она не играла.
Спектаклями Бутусова я восхищался, восхищаюсь и буду восхищаться. Его «Бег» — лучший спектакль, который я когда-либо видел. Я страшно удивился, когда обнаружил после просмотра, что он длился около пяти часов. Для меня это была яркая, прекрасная, озаряющая вспышка. В «Пер Гюнт» нас, студентов, взяли в уже идущий спектакль, следовательно, я не был свидетелем его создания. Но артисты, создававшие его, называли Юрия Николаевича «Шаманом». По рассказам, он мог попросить актера в определенный момент выйти из-за кулис с барабанными палочками. Казалось бы, а зачем они здесь, к чему? Но потом, наблюдая спектакль со стороны зрителя, чего только ты не видел в этих палочках: и людей, и жизнь, и смерть. Да и к самой пьесе Ибсена у меня очень трепетное отношение. По мне, такой спектакль не мог не идти на Вахтанговской сцене. Я не берусь рассуждать о причинах, почему его не стало. Но когда на экранах театра Вахтангова пропала афиша «Пер Гюнта», я себя ощущал потерянно. Хороший спектакль, все-таки.
Какая из ваших ролей – в театре или кино – на данный момент была вам самой дорогой и почему? Возможно, та, после которой вы поняли что-то важное о себе.
Пьеса «За закрытыми дверями» Жана Поля Сартра. Роль — Гарсен. Эту пьесу я ставил на сцене учебного театра и в ней же играл. Прямо там, на сцене, на какие-то несколько секунд я ощутил момент истинной веры. Настоящей веры в предлагаемые обстоятельства. Даже не знаю, как это описать. Артист на сцене всегда должен находиться в рамках предлагаемых обстоятельств, но тогда это было сродни перенесению в другой мир. Когда ты забыл про зал, сцену, мизансцены — и очутился там, где никто и никогда не бывал, в параллельном мире. Таких моментов за всю мою карьеру было не так уж и много. Спрашивал у товарищей — у них так тоже случается раз в год, полгода. Все равно, как правило, работает разделение на «я — персонаж» и «я — актер, который играет». Второе «я» должно существовать, чтобы контролировать ситуацию, ускорять или замедлять темпоритм по надобности, контролировать речь и попадание в свет, и так далее. Но каково было отпустить все и очутиться внутри пьесы! Ради этого чувства, не жалко и жизнь отдать. Возможно, именно оно и зовёт меня делать что-то дальше и дальше, искать его.
И ещё исходя из этой работы я понял: в понимании Сартра, ад — это другие люди. Именно люди способны сделать жизнь другого человека невыносимой. На каждого человека есть его собственный, воплощённый на земле дьявол. Но это же может работать и в обратную сторону. В моем понимании, счастье человека кроется в другом человеке.
Щукинский курс Михаила Симакова – что это было за братство? Какой самый ценный урок, творческий или человеческий, вы вынесли из стен института?
Семакова, разрешите поправить. Мы были очень забавным курсом. В плане: привычно и понятно, когда на актерский курс набирают максимально подходящих для театра людей. Начиная хотя бы с антропометрии. Средний рост парней обычно метр восемьдесят пять и выше — артиста должно быть видно. А мы были первым курсом, набранным дистанционно, так как поступали в период эпидемии ковида. Михаил Петрович очень удивился, когда он увидел нас вживую, ибо мы оказались сильно ниже, чем он предполагал. Слышал я присказку, что абитуриентов в среднем набирают, ориентируясь на «Горе от ума»: благородный отец, герой, инженю. Мы же между собой шутили, что нас взяли исходя из «На дне» Горького. Понимая, что навряд ли мы заинтересуем зрителя, просто выйдя на сцену, пришли к выводу, что брать придется навыками. Все очень много работали, страшно много. Остаться в институте на ночь, чтобы с 02:30 до 3:00 пройти отрывок — было привычным делом. На фоне института, здесь, армейский ритм жизни кажется даже расслабляющим. А курс — это семья. В семье люди радуются, иногда ссорятся, мирятся, спасают друг друга, отстраняются, потом с удесятеренной силой сближаются. Это живое. Но всегда, при любых обстоятельствах для тебя семья — родные люди. И относимся мы до сих пор друг к другу как к родным.
Кто-то сразу устроился в театр, кто-то идёт по собственному, особому пути. Кому-то из нас повезет, кому-то нет. И так обидно осознавать, что есть на свете такие интересные, безумно талантливые люди, о которых вы можете никогда не узнать.
«Научить нельзя, можно научиться» — те слова, которые врезались в мою память с первого курса. Это основной принцип. Именно от тебя зависит, насколько ты можешь вырасти. Какой бы талантливый педагог не был, если ты не готов, не хочешь от него что-то получить — ты и не получишь. Либо наоборот, можно научиться чему-то даже у ребенка, который играет, и в своей вере в игру, своей свободой доходит до такой высоты, что актеру можно только мечтать о подобном.
Вы играли в Вахтанговском театре еще будучи студентом. Чем отличается ощущение сцены «учебной» от сцены «профессиональной», особенно в таком легендарном театре?
Пишут, что в Древней Спарте умение человека выражать свою мысль основывалось на максимальной содержательности при минимуме слов. Попробую последовать примеру древних — ничем. Профессионала можно воспитать, только требуя от него как от профессионала.
«Джентльменский набор выпускника» в сериалах на федеральных каналах – это ценный опыт или, скорее, необходимость? Что вам дали эти съемки?
И то, и другое. Все равно, когда я представляюсь, то говорю, что являюсь актером театра. Кино — это другой мир. Оно подразумевает другой тип игры, более сдержанный, более тонкий, более близкий к реальности. А самое главное — прерывистый. Камера — мотор — несколько слов — смена ракурса камеры — действие — смена — смена — смена. Нет времени даже распробовать это ощущение игры. Либо может мне не попадались ещё такие проекты, в которых я бы это ощутил. Опыт в любом случае ценный, опыт, по мне, не может быть лишним. Есть моменты, которые я потом использовал в театре, где-то стал более сдержан в игре. Но опять же, вопрос о кино, а говорю я все равно о театре.
«Ребята, в театре профессия, а в кино — деньги» — так нам сказал один из педагогов. К сожалению, мы не можем запереться в воображаемом мире, где продукты бесплатны, а счетов за воду и свет не существует. «Мне кажется, что человек оказался просто не готов к коммунизму» — так мне сказал один бездомный. И к сожалению, работая исключительно в театре, прокормить семью непросто. Возможно, но нужно для этого забраться на определенную высоту. Так что поиск съемок и сами съемки — можно было бы назвать необходимостью.
Ваше пребывание в армии – это вынужденная пауза или, наоборот, время для переосмысления и накопления нового жизненного материала для будущих ролей и постановок?
Если быть честным с самим собой, тяжело не признать, что в плане работы это пауза. По факту, я же сейчас не на съемках или репетиции в театре — а на плацу.
С другой же стороны — где бы я ещё мог увидеть столько жизни? Проявлений ее, столько характеров и таких разных. Не знаю, представляете ли вы, насколько разные люди попадают в армию. В одной комнате обсуждают Гегеля, в другой кроют друг друга последними словами — и все это как-то уживается. Каждый человек — наблюдение, каждая ситуация — этюд. Чаще всего абсурд, но почему бы и нет. Весь этот материал остаётся и это не может не повлиять на дальнейшие роли или постановки. Точно знаю, что благодаря армии я стал конкретнее на сцене. Не знаю, с чем это связано, видимо обстановка все-таки влияет. И ещё, почему-то, в войсках особенно громко звучит «Я». Хотя, вроде бы здесь «Мы»: рота, батальон, полк. Но многое понимаешь о себе. Так что, уверен, все это потом будет использоваться.
После окончания службы вы планируете вернуться к режиссуре и актерству одновременно? Есть ли у вас уже конкретные творческие замыслы или проекты, которые ждут своего часа?
Да, и к режиссуре, и к актерству. В созданный мир очень хочется окунуться, страшно хочется. Возможно, я буду одним из тех самых режиссеров, который будет на репетиции подниматься за сцену, играть за всех, возвращаться на свое место и недовольно смотреть на то, как артисты пытаются случившийся фарс сыграть.
Есть конкретный драматург и конкретная пьеса, о которой я давно думаю. Тот самый «Пер Гюнт» Генрика Ибсена. Да, тот самый, которого ставил Бутусов на сцене театра Вахтангова. Было честью быть частью этого спектакля, но в то же время хотелось сделать все по-своему. Есть огромное количество прекрасных пьес, которые задают вопросы, но Ибсен подкупает тем, что он даёт ответы. Каким по-вашему должен быть человек? Разные эпохи давали разные ответы на этот вопрос, но в современности? Сейчас, когда нравственные ориентиры очень размыты. Мало того, что пьеса жутко актуальна, так как основными темами в ней являются самоощущение и самоопределение. Пер все пытается понять, кем же он является, но для того, чтобы сказать: «Я — …» нужно сделать выбор. Ибсен даёт, по мне, гениальный, удивительно простой и универсальный ответ, каким же должен быть человек. Пер был самим собой, был кем-то в мыслях и воспоминаниях Сольвейг. Любящего его человека. Любимый человек предстает в нашем восприятии возвышенным, лучше, чем он, скорее всего, есть в восприятии других. Мы должны быть достойны того образа, в котором мы предстаем в глазах, любящих и именно к нему нам нужно стремиться. Так что, этот спектакль должен быть. Я сочту за великое счастье даже попытку его воплотить.
Вы хотели получить второе высшее режиссерское образование. Остались ли эти планы в силе? Есть ли конкретные педагоги или школы, куда вы мечтаете попасть?
Для того, чтобы задуманное воплотить, нужна хорошая школа. Опыт, понимание жизни и ремесла. Так что, конечно, эти планы в силе и именно ими я займусь по прибытии. Долго думал о режфаке родного института, но слышал очень много лестных отзывов о мастерских Женовача и Каменьковича. Это ГИТИС. Исходя из опыта работы с разными педагогами пришел к выводу, что все говорят об одном и том же, только разными словами. И там, и там учат «Ставить и играть хорошо, плохо — не ставить и не играть». Законы искусства универсальны, нужно только найти человека, конкретного человека, с которым именно вы поймаете взаимопонимание и от которого вы сможете многое перенять. Так что буду целиться на ГИТИС, но не удивлюсь, если найду своего мастера и в другом месте.
Ваш псевдоним в ВК – «theredead» («мертвец»). С чем связан такой мрачноватый выбор? Это отсылка к какой-то роли, состоянию или философской идее?
Забавно, что никакого смысла в этом псевдониме нет. Набор звуков — не более. Пишу и вспоминаю, что произносил эти слова вслух в отделении по делам несовершеннолетних, когда доказывал, что никаких мрачноватых склонностей у меня нет и песня группы «Мертвые дельфины» обладает исключительно музыкальной ценностью.
День рождения 4 января – между Новым годом и Рождеством. Это как-то влияет на ваше восприятие этого праздника? Считаете ли вы себя человеком, рожденным под счастливой звездой, учитывая ваш яркий, хотя и нелинейный путь?
На самом деле, для меня новый год, и день рождения, и рождество слились в один большой праздник. Мне даже интересно, как оно, у других людей, когда праздники разбросаны по целому году.
Есть однозначный плюс в дне рождения 4-ого января — точная гарантия, что твои близкие в это время не окажутся на работе. Можно будет всех собрать, увидеть, наобещать друг другу разного и снова собраться через год.
Моя жизнь состоит из очень резких поворотов: Сибирь, Кубань, Москва, желание стать инженером резко перебивается мечтой об актерской профессии. Театр, затем армия, возможно в следующем году я буду перегонять верблюдов из Мали в Нигерию. Я верю в случай. Верю в то, что все, что происходит — происходит неслучайно и во всем есть, может быть сначала неясный, но все-таки смысл. Ведь на самом деле, вы это читаете только потому, что одна девочка, восемь лет назад, толкнула меня плечом и потащила за собой. Так я познакомился с театром. Стихийно, без каких-либо предпосылок или комментариев родственников: «Ну точно артистом будет». Счастливая ли это звезда? Наверное, да. Я стоял на сцене Министерства Культуры и спал под лавочкой в блиндаже вместе с сопящей собакой. Если измерять жизнь количеством воспоминаний — она весьма богата. Есть любимое дело, любимые люди, а что ещё нужно?
Фотографии предоставлены героем публикации.
Больше на
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.
