Вероника Плавунова
Северный стержень и столичные амбиции — путь актрисы
Вероника Плавунова — начинающая актриса с северным характером и медицинским образованием за плечами. Она совмещает в себе классическую выучку, уличную пластику и стремление к искренности, считая театр местом исцеления душ. Сейчас она стоит на пороге переезда в Москву и поступления в театральный вуз, полная страхов и надежд.
Вероника, у вас за плечами два города — Мурманск и Апатиты. Насколько отличается театральная школа на Севере от столичной? И что самое ценное вы вынесли от занятий с Олегом Амирановичем Куртанидзе?
Знаете, Север очень сильно формирует характер. За полярным кругом, из-за сурового климата и полярных ночей люди другие — более открытые, искренние, без столичного пафоса и брони. И наша северная театральная школа была такой же: невероятно честной, тёплой и какой-то семейной. Мы выходили на сцену не ради амбиций, а чтобы согреть друг друга. Столичная школа даёт мощный академизм, масштаб, бешеный ритм и точит в тебе жёсткую конкурентоспособность. Но тот внутренний свет, искренность и выносливость, которые во мне воспитал Север, — это мой главный стержень. А что касается Олега Амирановича… Мне несказанно повезло, потому что через него ГИТИС сам пришёл ко мне на Север. Он привёз с собой ту самую великую классическую школу, традиции, бережное отношение к психологическому разбору и тексту. Самое ценное, что я от него переняла, — это абсолютная нетерпимость к фальши. Олег Амиранович всегда говорил: «На сцене нельзя казаться — нужно быть». Он научил меня не играть эмоцию, а глубоко проживать её, понимать адекватность своего персонажа, даже если он отрицательный. Он воспитал во мне профессиональную дисциплину и понимание того, что актёрство — это не просто красивая картинка, а тяжёлый, ежедневный и очень честный труд.
У вас первое образование — медицинское. В одном из интервью вы сказали, что хотели лечить тела, а пришли к исцелению душ. Был ли момент, когда вы окончательно поняли: «Я выбираю сцену, а не больницу»? Как на это решение отреагировали близкие?
Медицина — это огромная и прекрасная часть моей жизни. Она дала мне то, чего не даст ни один театральный тренинг: я видела людей в самые критические, обнажённые моменты их жизни. Я видела их настоящую боль, страх, надежду и силу духа. Я действительно шла туда с мыслью лечить тела. Но переломный момент случился во время практики в клинике. Я стояла в белом халате и вдруг поймала себя на мысли, что физическое лечение — это лишь устранение симптомов. А мне хотелось докопаться до причин человеческого страдания, дать людям то, что вернёт им смысл жизни, подарит катарсис, заставит плакать и смеяться. Я поняла: я хочу лечить людей, но оказалось — их души — и моим инструментом должен быть театр. Сцена оказалась сильнее больничных стен. Я поняла, что если не попробую сделать шаг в искусство, то предам саму себя. Близкие отреагировали сложно, и я их прекрасно понимаю. Для мамы мой уход из стабильной, уважаемой медицины в абсолютно непредсказуемый актёрский мир казался катастрофой, блажью и огромным риском. Были и долгие разговоры, и слёзы, и непонимание. Ей было просто очень страшно за моё будущее. Но когда они увидели мою фантастическую преданность делу, когда посмотрели мои первые работы в спектаклях и фильмах студии в Апатитах, где я сыграла главные роли, лёд тронулся. Сейчас мама — мой главный зритель. Она до сих пор переживает, но теперь я чувствую её поддержку.
В вашем списке увлечений — классика, брейк-данс, вокал и даже тяга к инструментам. Как уживаются в одном человеке академическая хореография и уличные танцы? Помогает ли эта «смесь» в актерской профессии или, наоборот, создает внутренний конфликт?
Они не просто уживаются — они обогащают друг друга! Контраст — это ведь и есть основа драматургии. Академическая классическая хореография подарила мне осанку, жёсткую физическую дисциплину, понимание геометрии тела и умение держать форму. А брейк-данс — это полная противоположность: это свобода, заземление, импровизация, отсутствие страха показаться некрасивой или упасть. Брейк научил меня чувствовать ритм на уровне инстинктов и дал невероятную координацию. Для актёра его тело — это единственный инструмент. И чем больше регистров у этого инструмента, тем лучше. Эта «смесь» полностью убирает зажимы. Я могу органично существовать и в кринолиновом платье девятнадцатого века, держа классическую спину, и через минуту работать в жёстком современном пластическом перформансе или экшн-сцене. Внутреннего конфликта нет, есть постоянный диалог. Это помогает мне быть разной и чувствовать себя на площадке максимально свободно в любой физической задаче.
Вы учитесь играть на инструментах. Если бы вы могли мгновенно освоить любой музыкальный инструмент для роли, чтобы это было и почему?
Я, к сожалению, не осваиваю инструменты, ещё руки не дошли. Но! Если бы мне дали такой дар для роли, я бы, не раздумывая, выбрала фортепиано. Почему? Фортепиано — это не просто инструмент, это целый оркестр в одном. Оно позволяет выразить невероятный диапазон эмоций: от нежнейшего, хрупкого лиризма до мощного, трагического звучания. Наблюдать за руками пианиста, за тем, как каждая клавиша оживает под пальцами, как тело откликается на музыку, — это уже само по себе действо и кинематографично.
Для вас театр — это место, где невозможно врать. Но ведь актерская профессия — это постоянное «перевоплощение», то есть ложь по сути. Как вы для себя решаете этот парадокс? Где проходит грань между жизнью персонажа и фальшью?
Это, пожалуй, самый важный вопрос для любого актёра, и в нём кроется сама суть нашего искусства. Для меня нет парадокса между «правдой» и «ложью» в театре, потому что я понимаю их иначе. Я говорю «невозможно врать», имея в виду не обман зрителя, а невозможность фальшивить, быть неискренней в своём переживании. Моя задача — не притвориться кем-то, а стать этим персонажем, найти в себе те струны, которые резонируют с его судьбой, его мотивами, его болью. Я не обманываю, я исследую чужую жизнь, используя свой эмоциональный опыт, свою эмпатию и технику. Грань проходит там, где актёр перестаёт чувствовать и начинает лишь имитировать эмоцию. Когда ты играешь «злость», но внутри тебя нет ни капли той ярости, которую ты пытаешься изобразить, — это фальшь. А если ты пропускаешь через себя боль персонажа, если твои слёзы — это твои настоящие слёзы, вызванные внутренним откликом на его обстоятельства, — это правда, хоть и в вымышленных условиях. Я не говорю «от себя», но я говорю «через себя». Я отдаю часть своей души персонажу, чтобы он ожил, а потом он отдаёт часть себя мне, обогащая мой опыт. Это обмен, а не ложь. Это магия искреннего перевоплощения.
Вы играли главные роли в репертуарных спектаклях. Какая роль стала для вас самым трудным «экзаменом» на искренность?
Самым сложным, но невероятно важным «экзаменом на искренность» для меня стала роль Ани в пьесе Михаила Батурина «Ворона Обыкновенная». Аня — это квинтэссенция невидимой боли подростка, переживающего жестокий буллинг со стороны группы и находящегося на грани самоубийства. Сыграть такую роль — это колоссальная ответственность. Нельзя было скатиться в банальную демонстрацию отчаяния или, что ещё хуже, в романтизацию суицида. Нужно было показать абсолютную, щемящую правду её внутреннего мира: беззащитность, тотальное одиночество, чувство собственной никчемности, когда весь мир ополчился против тебя. Искренность в этой роли заключалась в том, чтобы не просто изобразить страдание, а прожить его каждой клеткой. Найти в себе, а может даже вспомнить, те струны, которые откликаются на тему неприятия, несправедливости и безысходности. Самым трудным было передать момент, когда жизнь Ани замирает, когда она перестаёт видеть смысл. Это не крик, а скорее внутренняя пустота, замолкание души. И показать эту тишину, этот уход в себя, эту решимость закончить всё — было самым сложным. Моё медицинское образование здесь невольно сыграло свою роль: оно помогло мне глубже понять физиологию и психологию такого крайнего отчаяния, увидеть, как тело и психика реагируют на критическое давление. Но перенести это знание на сцену, сделать его живым и не фальшивым, оставаясь при этом в рамках художественного вымысла, — вот где была настоящая проверка. Эта роль научила меня невероятному состраданию. Она потребовала от меня абсолютного доверия к себе, к партнёрам и к самой пьесе. Но главное, она подтвердила: театр — это действительно место, где можно «лечить души». Давать голос тем, кто не может говорить сам, и заставлять зрителя прожить и осмыслить чужую боль — это и есть наша высшая миссия. Кстати, по этой же пьесе был снят наш первый фильм студии.
В кино вас завораживает командная работа и магия съемок. Что для вас самое сложное в этом процессе — ждать свой дубль часами или, наоборот, мгновенно войти в состояние «здесь и сейчас» по команде «Мотор!»?
Это очень точный вопрос, и он касается двух противоположных полюсов кинопроцесса, которые для меня важны по-разному. Сложнее всего, пожалуй, не просто ждать свой дубль часами, а поддерживать готовность к мгновенному включению в это время ожидания. Сам по себе процесс ожидания не так страшен, если ты умеешь это время использовать — для доработки роли, для наблюдения за работой команды, для внутреннего погружения. Но при этом нужно сохранять ту концентрацию, ту эмоциональную струну, которая будет необходима, когда прозвучит команда. Это похоже на затаившегося хищника, который часами выжидает момент, но в секунду готов к броску. А вот мгновенно войти в состояние «здесь и сейчас» по команде «Мотор!» — это для меня как раз самое интересное и волшебное. Это и есть та магия, ради которой я и в кино. Это тот момент, когда реальность исчезает, и остаётся только мир персонажа. Все годы театральных тренировок, все эти упражнения на включение, на работу с воображением — они как раз для этого. Это как прыжок с парашютом: ты готовишься, страшно, но сам момент прыжка — это абсолютная концентрация и невероятное переживание. Мне очень нравится это чувство полного растворения в моменте.
Переезд в Москву и поступление в театральный вуз — это шаг в неизвестность. Чего вы боитесь больше всего в этом новом этапе, а что, наоборот, вдохновляет по утрам просыпаться?
Знаете, Москва — это город гигантских масштабов и таких же гигантских скоростей. Мой самый большой страх на этом новом этапе — потерять себя в этой суете, разменять свою внутреннюю северную тишину и уникальность на столичные стандарты и шаблоны. В театральном вузе легко начать подстраиваться, «форматироваться» под общие рамки. Я боюсь потерять ту самую искренность и самобытность, которую во мне воспитывали мои мастера. Я боюсь стать «одной из многих», утратив свой собственный голос. Но именно этот страх и заставляет меня расти. А вдохновляет… вдохновляет сама мысль о том, что я наконец-то нахожусь именно там, где должна быть. Каждое утро я просыпаюсь с ощущением чистого листа и невероятного предвкушения. Меня вдохновляет возможность каждый день учиться, ошибаться, пробовать новое, общаться с талантливейшими людьми и на шаг приближаться к своей мечте. Москва даёт колоссальную концентрацию творческой энергии. И то, что я теперь — часть этого бурлящего мира, даёт мне мощный заряд идти вперёд, несмотря на любые страхи.
Вы уже вкусили «взрослое» кино в эпизодах. Если бы вам предложили выбор между ангажементом в успешном сериале и ролью мечты в независимом авторском кино, что бы вы выбрали?
Для начинающего актёра это очень провокационный выбор. Успешный сериал — это узнаваемость, стабильность, финансовая независимость и отличный тренажёр для работы в быстром темпе. Это заманчиво, и я ни в коем случае не отношусь к коммерческим проектам свысока. Но если мы говорим о честном выборе сердца… Я выберу роль мечты в независимом авторском кино. Понимаете, авторский кинематограф — это всегда эксперимент, это смелость и глубина, которых часто лишен мейнстрим. Для меня как для актрисы с медицинским бэкграундом авторское кино похоже на сложнейшую хирургическую операцию на человеческой душе. Там нет рамок формата, там можно и нужно быть предельно честной, некрасивой, раненой, настоящей. В независимых проектах режиссёр и актёр создают мир вместе, они соавторы. Сыграть роль, которая перевернёт что-то внутри зрителя, пусть даже в камерном, некоммерческом фильме — для меня это гораздо большая профессиональная и человеческая победа, чем просто мелькать на экранах в типовом конвейерном проекте.
Ваше постоянное стремление узнавать новое восхищает. Но где вы находите время на отдых и восстановление? Что для вас «перезагрузка»: полная тишина или, наоборот, новые танцевальные связки?
Мой секрет восстановления — в балансе этих двух крайностей. Моя жизнь похожа на маятник, и мне жизненно необходимы оба полюса. После тяжёлых, эмоционально опустошающих репетиций или сложных драматических ролей (как это было с Аней в «Вороне Обыкновенной»), когда твой «эмоциональный сосуд» вычерпан до дна, мне нужна абсолютная, звенящая тишина. Мне нужно побыть наедине с собой, почитать книгу, просто помолчать и замедлить ритм. Моя медицинская часть понимает: нервной системе нужен покой, чтобы обработать этот опыт и не выгореть. Но бывает и другой вид усталости — ментальный зажим, когда голова перегружена мыслями и анализом. И вот тогда лучшая перезагрузка для меня — это движение. Я иду в зал, включаю музыку и ухожу в новые танцевальные связки, в брейк или классику. Через физическое напряжение, через пот и ритм я сбрасываю все ментальные блоки. Тело берёт управление на себя, голова отключается, и происходит колоссальный выброс чистой энергии. Так что моя перезагрузка — это умение вовремя услышать себя: когда нужно замолчать и наполниться тишиной, а когда — включить музыку на полную и раствориться в движении.
Представьте, что через 10 лет вы стоите на сцене МХАТа или получаете премию за лучшую женскую роль. Оглядываясь назад, что бы вы сказали себе сегодняшней — той девочке из Мурманска, которая только собирает чемоданы в Москву? Знаете, от этого вопроса у меня мурашки по коже. Этот образ — сцена МХАТа, свет софитов, зажатая в руках награда — сейчас, когда ты только пакуешь чемоданы в холодном Мурманске, кажется далёкой, почти нереальной сказкой. В этот момент тебя переполняют страх, сомнения и куча мыслей в духе: «А имею ли я право? А получится ли у меня?» Если бы я из того будущего, через десять лет, могла на секунду заглянуть в сегодняшнюю комнату к этой испуганной девочке, я бы крепко обняла её за плечи и тихо сказала: «Ничего не бойся. Слышишь? Вообще ничего. Всё, что ты сейчас чувствуешь, — это нормально. Твоя тревога — это просто оборотная сторона твоей огромной, сумасшедшей любви к искусству. Каждый твой шаг, каждое трудное, непонятное для окружающих решение — абсолютно правильные. То, что ты выбрала сцену, а не больницу, — не ошибка. Твой медицинский бэкграунд не пропадёт, он станет твоей главной суперсилой, твоим рентгеном для человеческих душ. Твой Север — твоим стержнем, который никто в этой огромной Москве не сможет сломать. Тебе будет тяжело, тебя будут перестраивать, ты будешь сталкиваться с отказами, но никогда не смей сомневаться в своём пути. Доверяй своей интуиции, умей брать паузы, когда это нужно, читай книги, учись каждую секунду и оставайся такой же предельно честной — и на сцене, и в жизни. Твоя искренность — это твоя главная валюта. Просто закрой чемодан, сделай глубокий вдох и сделай этот шаг. Всё это будет не зря. Я жду тебя здесь, через десять лет».
ГИТИС (Российский институт театрального искусства) — старейшее и одно из самых престижных театральных учебных заведений в России. Его выпускники составляют цвет отечественного театра и кино, а педагогическая школа славится глубоким психологическим подходом к актёрскому мастерству.
МХАТ (Московский Художественный академический театр) — легендарный театр, основанный Станиславским и Немировичем-Данченко. Сцена МХАТа традиционно считается одной из вершин профессионального признания для любого драматического актёра в России.
Фотографии предоставлены героем публикации.
Больше на
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.
