Наталия Умрихина

Педагогика как исцеление: Миссия театрального художника

Наталия Умрихина – актриса и режиссер, художественный руководитель собственного театра «Лаборатория» в Нижнем Новгороде. Это глубокий и вдумчивый художник, для которого театр является бесконечным путем познания и отражением внутреннего поиска. Ее отличает принципиальная позиция в искусстве: отказ от тирании в работе с актерами в пользу диалога и обмена, вера в свободу творчества как главный ключ к таланту.

Наталия, как вы лично понимаете роль театральной педагогики, и какой она должна быть в 2025 году?

Это очень и очень сложный вопрос. Роль педагога и педагога-режиссера в судьбе начинающего артиста – ключевая. Она определяет судьбу человека, определяет его самоидентификацию в профессии, закладывает фундамент для мировоззрения. Сейчас театр в России переживает отнюдь не самые лучшие свои времена, хотя это и сложно понять обывателю, но это факт, с которым каждый день я лично имею дело. Возможно, именно и только педагогика может потихоньку исцелить эту ситуацию, но для этого потребуются десятки лет.

Вы преподавали в театральных школах и студиях Москвы и Нижнего Новгорода, в частности в Останкинском колледже. Насколько легко быть наемным педагогом, и всегда ли вы соглашались с требованиями сверху?

С тем форматом, где меня нанимают в студию и диктуют что-то сверху, я завязала и уже вряд ли к этому вернусь. Причина одна, очень простая. Абсолютное большинство студий сегодня рассматривают педагога-артиста как инструмент для прибыли. Процесс репетиций и сам выпуск спектакля – как формальную галочку. А самое страшное, что мне довелось однажды услышать на генеральном прогоне от так называемого «директора» одной из студий, это: «Наташа, фотографии – это самое главное. К нам придут новые клиенты». На этом мой путь в студиях завершился. Для студии ученики – это клиенты, а «фотографии – самое главное».
Что же касается «Останкинского» колледжа, то это был очень позитивный опыт. Но там я была не мастером. Я была ассистентом мастера, и у меня не было территории для того, чтобы выстраивать исследования с актерами через призму своего взгляда. Такой формат я тоже давно перешагнула. Все-таки мне важно совершать свой индивидуальный путь.

Четыре года назад в Нижнем Новгороде вы создали театр «Лаборатория». Почему появилась необходимость исследования актерского искусства?

Необходимость исследования актерского искусства появилась задолго до создания своей собственной лаборатории. А вот необходимость создания своей лаборатории появилась ровно тогда, когда начался мой путь автора, путь режиссера. Этот путь начался в «Электротеатре Станиславский» в проекте «Мастерской Индивидуальной Режиссуры (МИР 7)» у моего учителя Бориса Юрьевича Юхананова. Продолжился этот путь уже в мастерской Анатолия Александровича Васильева и продолжается по сей день. Моя «Лаборатория» – это зеркало. Отражение моего бесконечного пути познания театра. Путь к идеальному театру.

У вас богатый багаж знаний и опыта, и им вы щедро делитесь со своими учениками. Разные техники и методы дополняют друг друга, перекликаются между собой или противоречат?

Все методики и системы, которые создавались когда-либо в театре, служили одной единственной цели – цели создания прекрасного. Сейчас я уже достаточно серьезно погружена в систему Анатолия Васильева, и в ней, конечно, заложена определенная отстройка от системы Станиславского. Мне посчастливилось стать одной из первых обладателей книги Анатолия Александровича «От ситуативной традиции к игровым структурам (Ответ Станиславскому)». Но дело даже не в счастье обладать этой книгой. Дело в счастье проникать в уникальный метод этого мастера. Этот метод не противоречит, скорее он устраняет противоречия, которые обитают в наследии наших предков. Любой метод, любая система – это всего лишь попытка прорваться в бесконечность и красоту таланта, попытка упорядочить и приручить гений.

Какие ваши совместные с учениками эксперименты, пробы и театральные опыты кажутся самыми смелыми и оригинальными, и над чем бы вы хотели еще поработать?

На протяжении четырех лет я веду работу по двум векторам – драматургии Антона Павловича Чехова и драматургии американского современного драматурга Дона Нигро. Есть в планах еще материалы, но с ними я не спешу. Каждые полгода я показываю зрителю новый этап моих исследований этих материй. Думаю, что одному драматургу можно посвятить всю свою жизнь, и не факт, что этого будет достаточно. Сейчас у нас есть действующий спектакль «Чехов. Опыты». Его никогда нельзя увидеть таким, каким он был прежде. Он всегда новый, потому что к каждому новому сбору зрителей в нем уже происходят следующие шаги. Я влюблена в эту работу. Обожаю! Когда смотрю ее, мое сердце бьется безумно и играет каждый шаг и каждый выдох вместе с актерами. То же самое могу сказать и о работе «Звериные истории» Дона Нигро. Но она сейчас проходит через удивительный этап. Я пригласила выдающегося мастера пластического театра – Алексея Харитонычева – к разработкам в этом материале, и вместе мы синтезируем драматическое с физическим. Уверена, это будет очередной прекрасный опыт!
И также параллельно с моими репетициями в «Лаборатории» идут репетиции Георгия Федосеева. В прошлом году команда выпустила спектакль по рассказам Шукшина, а с этого года – работу по одному из любимых мной драматургов Максиму Горькому. С нетерпением жду этот спектакль и хочу сама присоединиться к его разработкам!

Для вас важно научить актеров свободе творчества. Бывает ли у вас желание сказать: «Я – режиссер, я так вижу!» и навязать свою точку зрения?

Ни в коем случае. Я не занимаюсь такой глупой и бессмысленной тиранией. Мой путь в работе с актерами – это обмен. Если режиссер знает, что он хочет отдать актеру, он ему это транслирует. Если не знает или не умеет, то в ход идет искусство абьюза. Мы такое не практикуем. Только обмен. Донести – важнейший навык режиссера. А свобода – единственный ключ к открытию таланта у актера.

Сегодня для вас важно усилить репертуарные спектакли. А есть ли предел совершенству, как понять, что постановка готова, и ее можно показать зрителю?

Как я уже говорила, мы не останавливаем разработки. Показываем зрителю и уходим дальше работать над этой картиной. У нас нет цели поставить точку. Музыкант может играть одно и то же произведение всю жизнь. Также и мы.

В лаборатории запланированы съемки учебных короткометражных фильмов. Над чем уже удалось поработать, и что впереди?

Осенью были сняты сцены из «Дяди Вани». Также недавно к нам приезжал Роман Каримов. Посмотрим, что дальше (улыбается).

Вы заняты в спектаклях Электротеатра Станиславского и театра Российской Армии. Чем притягательны эти театры для вас, что черпаете из этого опыта?

В Электротеатре Станиславский я оказалась в проекте Бориса Юхананова «Кафка в Афинах». Он длился три года. Мои жизнь и путь в театре делятся на две части – до этого проекта и после. Борис Юхананов творил в своем театре удивительное, наверное, даже невозможное. Он делал тот театр, которого нет, которого не существует. Он создавал огромное количество миров-проектов, именно здесь зарождались подлинные бриллианты. Он обучал молодых режиссеров и актеров, и именно через проектную деятельность по миру разлетелись, как зерна одуванчика, семена такого театра, к которому стоит стремиться. Я нигде и никогда больше не встречала этого и не думаю, что встречу. Только Анатолий Васильев может называться родоначальником того, что воплощалось в театре Бориса Юхананова. И, конечно, это большая трагедия – то, что он ушел из жизни так рано. Но он оставил нам щедрые дары, на них мы обязаны учиться. Возможно, они станут теми самыми зернами для того, чтобы театр в России переживал свое возрождение вновь и вновь.
В Театре Российской Армии я играю у народного артиста России Александра Лазарева. Играю в спектакле «Роман». Сейчас начнутся репетиции спектакля «Визит». Во-первых, уникален сам театр. Это самая большая драматическая сцена в Европе. В нашем спектакле задействованы не только люди, но и кони. Но самое важное для меня – это та миссия, которую несет образ моего персонажа в этом спектакле. Самое важное для меня – столкновение с Александром Лазаревым. Это удивительно светлый человек, удивительно тонкого душевного устройства режиссер, он очень чуткий к актерам. Я на самом деле потрясена, в каком удивительном диалоге находится Александр Александрович с артистами в процессе репетиции, это дорогого стоит. Ведь всем известна проблема тирании в театре, а здесь ее нет, по крайней мере, там, где находится Сан Саныч. Мне очень нравится смысловой вектор, куда ведет режиссер, про что ставит. И, конечно, для меня абсолютно бесценен опыт той фигуры, которую я играю в спектакле, и которая многое дает мне как актрисе и режиссеру, и которая удивительным образом возымела шанс родиться самостоятельно, и в качестве моего личного предложения в этот спектакль была принята, и это особо ценно для меня в этой истории. Моя личная инициатива возымела такую благодарную почву и такой активный, положительный со стороны и режиссера, и хореографа ответ. Ну, и сама миссия роли тоже для меня очень важна.

Вам близка иммерсивная экскурсия в рамках выставки «Я говорю с тобой из Ленинграда». Расскажите о своих героях. Насколько сложно или, наоборот, легко удалось их понять и воплотить в реальность?

Да, иммерсивный театр мне очень близок, но только в том случае, когда он связан с попыткой создать искусство, а не квест или анимацию. Сейчас, к сожалению, этого очень много. В проекты, о которых вы меня спрашиваете, меня пригласила мой друг, прекрасная актриса, режиссер и талантливый экскурсовод Екатерина Ермышова. Катя работает в НГХМ и всеми силами вкладывается в то, чтобы выставочные пространства шли в ногу со временем. Создание иммерсивных спектаклей в рамках одноименных выставок, проходящих в пространстве музея в это самое время, – это очень смелый шаг. И мы на это решились. Сочиняли все сами, репетировали в ИЗО-студии музея еще до того, как появилась экспозиция. Многое попросту предполагали в связи с тем, что окончательно не знали о нюансах пространства, которое выстраивают индивидуально под каждую выставку. Это был чудесный опыт. Обогащающий и погружающий в проблематику.
То, что связано с сочинением спектакля для выставки по Древнему Египту, было преисполнено нашего авторского, художественного виденья. Мы сочинили ритуал, обряды, да и персонажей. В «Блокаде Ленинграда» я по большей части была исполнителем. Катя очень хорошо знала, какие стихи и перформансы она бы хотела видеть в моем исполнении. Этот опыт, конечно, заставил нас неоднократно проливать слезы, ведь здесь мы играли то, что связано со страшной трагедией. Но мы, конечно, вели историю об этой трагедии путем к свету и надежде.

Говорят, что работа в иммерсивных театрах и обычных сильно отличается. Как проходят репетиции и чем покоряешь зрителей на шоу?

На самом деле она отличается, наверное, абсолютно всем. Принято говорить, что иммерсивное направление очень молодое, новое, но это довольно безграмотное рассуждение. Основоположниками являются футуристы, об этом можно почитать. Я была на образовательном заезде «Тавриды», который касался именно иммерсивного направления, погрузилась в него и увидела иммерсивный театр с разных сторон.
Сейчас внимание зрителю предоставлено огромное. Есть колоссальное количество иммерсивных спектаклей, которые можно исследовать, изучать, есть прекрасные, выдающиеся работы, есть совершенно непонятные и сомнительные, но так во всем и всегда. Иммерсивное направление дает более широкий простор того, что можно использовать. Для меня ключевое отличие, что в иммерсивном направлении можно использовать драматургию, сценарий, а можно не использовать – в этом, наверное, ключевая разница, потому что иммерсивное направление может стать исследованием человека, его психологии, мировоззрения. Это может стать продуктом для иммерсивного жанра, и в таком случае иммерсив не будет связан с литературой.
Наверное, ключевой аспект, в котором можно найти разницу, помимо того, что идет прямое взаимодействие со зрителем и действие происходит, как правило, в большинстве случаев не на драматической сцене, – это сайтспецифичность. Иммерсивные спектакли можно играть в самых неожиданных локациях, что разрушает границу между зрителем и исполнителем. В иммерсиве принято такое понятие как «перформер». В иммерсив далеко не всегда приглашаются профессиональные актеры драматического театра, многие иммерсивные театры используют просто людей и их судьбы. Для меня иммерсивный театр очень отличается от традиционного, хотя традиционный сейчас тоже во многом уже не так традиционен, и он тоже рушит сценическое пространство, сплетается со зрителем в зрительном зале. Есть драматические иммерсивные мотивы. Все на самом деле очень близко, все переплетается, все рядом, и, наверное, разницу закладывает автор того или иного театра или спектакля. Мне интересен иммерсив, и я его исследую: мои спектакли обладают сайтспецифичностью, они рушат стену между зрителями и техническим пространством.

Еще в Ярославском театральном институте вы сыграли моноспектакль «Наташина мечта» по пьесе Ярославы Пулинович. Как вы работали над ролью воспитанницы детского дома?

Да, «Наташина мечта» – одна из самых главных моих работ в период обучения в театральном институте. И по сей день я ее играю. Она по-прежнему остается одной из важнейших в моем творчестве. В моей судьбе.
Работа над спектаклем шла как минимум два года, даже, наверное, и побольше. Это самый плодовитый период ее рождения – 2020 год, период карантина. Я благодарю пандемию за то, что она дала возможность родиться моему моноспектаклю.
Как я работала над ролью? Я исследовала эту тему, я погрузилась в нее серьезно, глубоко. Изучала документальные фильмы, художественные. Тема меня всколыхнула. По сей день, когда я играю, выхожу на сцену с этим спектаклем, то во мне кипят, бурлят эмоции, и мне важно ими делиться.
Недавно ко мне подошла одна из зрительниц, она же, кстати, является моей ученицей лаборатории, со слезами. Девушка рассказала, что в школе, где она работает, есть мальчик, которого усыновили, и со всеми теми проблемами, которые я поднимаю в своем спектакле, она столкнулась тоже. И она на волне моего спектакля сильно противостояла педагогам, которые пытались его гнобить, и донесла до них, что происходит в его душе. Взяла мальчика под свое крыло и очень ему помогает, потому что мать, как выяснилось, его бьет. И я счастлива, что хотя бы этому мальчику мой спектакль, через мою зрительницу, принес некую поддержку спасения, и, может быть, его судьба сложится лучше.

Проблема детей из детдома скрыта от нашей повседневной жизни. Почему вам оказалась близка эта тема, и почему вы решились на спектакль-исповедь?

Проблема детдомовских детей скрыта от наших глаз, и это очень серьезный вопрос, поэтому я и решила взять материал. Когда я соприкоснулась с материалом, меня разорвало. И чем больше в него погружалось, тем больше меня разрывало от того, что я не знаю эту жизнь, не знаю ее сторону, и насколько важно об этом знать и не жить в розовом мире, с проблемами, не стоящими выеденного яйца. Есть что-то рядом, что требует нашей любви и внимания, заботы, и это выражено в «Наташиной мечте». Я не могу сказать, что я выбирала этот материал, выискивала, вычитывала – ни в коем случае. Наоборот, я именно с ним столкнулась, влетела в него, врезалась, и материал понес меня, я очень полюбила своего персонажа, я с большой любовью разрабатывала героиню. Я очень благодарна судьбе, что она меня столкнула с этим материалом.

У вас был опыт выпуска эскиза серьезного спектакля – по пьесе Галича «Матросская тишина» – всего за десять дней. Как вы считаете, сжатые сроки – плюс или минус для актера и режиссера? Какие есть достоинства и недостатки?

Скажу крамолу: хороший спектакль, такой как, например, мы делали у Бориса Юрьевича Юхананова, можно поставить за несколько лет. Анатолий Васильев репетирует по три года. Вообще, для хорошего спектакля нужна лаборатория, театр, производство театра. Естественно, если театр может себе позволить образование, лабораторию на территории театра в долгую, то это счастливый театр, с большим, светлым будущим. Интересные, большие могут родиться картины.
Что же касается моих экспериментов в течение десяти дней на театральном форуме, куда меня пригласили, то это был, так сказать, некий синтез педагогических и режиссерских интересов. Я размяла материал, из него родились первые смелые эскизы.
Иногда сжатые сроки могут пойти на пользу. Люди мобилизуются, делают что-то более энергично, но это совершенно не означает, что это пойдет на пользу качеству того, что делается. И в данном случае метод, по которому я работала, дал хороший результат: я отчаянно и самоотверженно решила пойти методикой, которой меня обучала лаборатория Анатолия Васильева, и этот метод себя доказал даже в таких условиях сжатого времени. В течение десяти дней зародилось что-то прекрасное, и я очень рада и благодарна этому периоду. Планирую обязательно вернуться к этому спектаклю. Сейчас мое внимание занимает другой материал, но в перспективе я обязательно вернусь к «Матросской тишине».

Вы – многогранная личность и, кажется, что в сутках у вас не 24, а 240 часов. Поделитесь секретом с нашими читателями, как научиться ценить каждую секунду и использовать ее во благо?

Вообще, для хорошего спектакля нужна — лаборатория. Театр и производство не может себе позволить такие сроки. Если театр может позволить себе образование лаборатории внутри театра — такой некий «театр внутри театра», где будет вестись работа с каким-то материалом ВДОЛГУЮ, вне суеты и искореняя «постановку» (в вульгарном смысле этого слова), то счастливый тот театр! У него большое и светлое будущее и интересные, и большие могут родиться картины.

Фотографии предоставлено героем публикации.