Егор Филипенко

Из военной династии — в творческую квинтэссенцию: разговор с актёром

Егор Филипенко — молодой актёр Севастопольского ТЮЗа, выходец из семьи потомственных военных, сделавший осознанный выбор в пользу сцены. Выпускник мастерской Сергея Соловьёва в Институте современного искусства (Москва), он прошёл путь от ночёвок у ГИТИСа до главных ролей в классических и современных постановках. Для Егора театр — это служение, любовь и постоянное проживание жизни вместе со зрителем, особенно юным.

Егор, вы сын потомственных военных (отец – морской офицер). Насколько тяжело было выбрать совершенно иную сферу?

Вы знаете, да, я сын потомственных военных, но это никогда не кабалило и не обременяло меня каким-то определенным выбором. Естественно, отец делал мне предложение каких-то возможностей поступлений в определенные военные училища. Но судьба сложилась так, что, как говорила моя тетя «во мне смешалось много неисполненных возможностей моей семьи», так как у каждого в нашей семье были какие-то творческие, театральные таланты. Кто-то чем-то да был одарен. Где-то читали стихи, где-то устраивали домашний театр, литературные вечера, обсуждения, походы в театр, конечно же. Мне выпала честь, скажем так, собрать эту квинтэссенцию из всего и поступить в театральный. Естественно, этот вопрос никогда уж прямо так сильно не уходил в контраргумент с родителями все-таки. Да, мы поговорили в какой-то момент, обсудили все дальнейшие исходы. Я был уверен в своем решении. Конечно, звучала фраза: «Ты понимаешь, что будешь жить на хлебе и воде». Но в итоге я не живу на хлебе и воде (Смеется.). Я думаю, в какой-то мере родители сами все понимали и не препятствовали, а только поддерживали и помогали, искали тоже какие-то возможности, за что я им бесконечно благодарен.

Приходилось ли доказывать близким, что сцена – это ваша, и бросать ее вы не собираетесь?

Доказывать близким? Ну, естественно, поначалу это воспринималось как минимум не всерьез. Как будто временное увлечение. Маме, даже был случай, пришлось немножко соврать, не оставив себе вариантов и проложив дорожку вперед уверенно. Когда мы заполняли документы на ЕГЭ, и я заполнил только нужные мне литературу, русский и математику, мама слезно просила меня заполнить еще историю, физику, химию, на всякий случай обществознание. Она говорила, что наймет лучших педагогов в городе, только чтобы сделать какой-то запасной вариант. И я сказал «нет», тем самым, наверное, поставив точку уже в этих спорах. Так и получилось. Бросать сцену я не собираюсь и не собирался никогда. С самого начала, как принял это решение, ни разу не сомневался в нем.

Из родной Евпатории вы отправились учиться в Москву? Дружелюбно или наоборот враждебно приняла столица амбициозного абитуриента?

Ой, ну, конечно же, есть многочисленные истории про поступление – существуют целые альманахи, видеофильмы, сериалы про то, как ребята поступают. Было весело. Интересно. Каждый день сопровождался знакомствами с новыми людьми, потом, когда уже поступил, можно было увидеть этих людей на разных курсах в разных институтах совершенно. Кто-то, кто говорил, что уже вот-вот поступит в один институт, оказывался в другом. Чем сопровождалось? Ну, приходилось иногда ночевать под институтом. Было такое. Естественно, классическая история – это стоять с самого утра и до вечера и просто не попасть. Много всего было. Стоять, петь с ребятами. У каждого же какой-то инструмент с собой – гитара, калимба, балалайка, укулеле, синтезатор. И кто-то читал стихотворения. Это в основном было у ГИТИСа. Ребята почему-то любят залезть на забор и читать оттуда стихи высокопарно, громко. Вероятно, думали, что их заметят из окна и сразу крикнут: «Ты поступил! Неси документы!». Ну, а если говорить о самой Москве, то Москва – это, конечно же, место возможностей, силы. Я рад, что мне повезло свои студенческие годы провести в Москве. Они были насыщенны, наполнены яркими возможностями, случаями, знакомствами, которые в дальнейшем, по сей день, точнее, до сих пор подкреплены верной дружбой. Мы можем просто созвониться, спросить, как друг у друга дела. Хотя ребята некоторые уже снялись в разных крупных работах, какого-то барьера между нами нет. Чаще всего представляется, что в Москве живут большие, недоступные люди, а на самом деле все очень открытые, честные, близкие друг другу. Ну, конечно, к каждому нужно найти свой ключик.

Вы учились в мастерской Сергея Соловьёва в ИСИ. Чем особенно запомнились студенческие годы? Можно ли сказать, что именно в институте из вас взяли актёра, готового к сцене?

Мои первые выходы на сцену случились в Евпатории. Там мне дали первое направление и первое понимание сценической работы. Конечно, в Москве, когда я уже поступил, началась совершенно другая работа. Нужно было себя перестроить, полностью переделать, с нуля – от физики зажатого тела до речевого аппарата. Естественно, у меня был завышенный голос. Приходилось опускать. Менять наш южный говор – это всегда многоударность на гласные. Приходилось усиленно менять на московский стиль. У нас возникали разные споры по этому поводу. Нужно ли это, если ты потом начинаешь куда-то уезжать? Ведь по всей стране у нас тоже имеются своего рода «говорки». Кто-то окает, кто-то акает, кто-то екает. Есть смешения. И мы пришли к тому, что, когда мы находимся не в процессе, когда мы просто приезжаем домой, в нашу родную атмосферу, естественно, мы можем говорить, как хотим. Когда же это касается работы, естественно, есть определенные стандарты, на которые мы должны равняться. Без этого не будет порядка. А театр – это место, которое любит порядок, чистоту в речи. Как говорил Чехов, «в человеке должно быть все прекрасно: душа, тело, одежда». Чем особенно запомнились студенческие годы? Постоянной атмосферой творчества, свободы, возможностей. Вы не заключены в какие-то рамки. Когда ты приходишь работать в театр, понимаешь, что есть определенные рамки, стиль у каждого театра, режиссера. Ты должен понять, открыть этот секрет, научиться работать с режиссером, театром. А в студенчестве то, что ты сделал, – прекрасно. Если это, конечно, хорошая идея, ее можно развить, довести до максимума, что мы и старались делать, несмотря ни на какие запреты, взгляды. Наша мастерская всегда отличалась интересным взглядом. Сергей Александрович был человеком достаточно широких взглядов своего видения мира и, естественно, старался прививать его нам через разговоры, беседы. Один из самых ярких случаев был, когда перед показом мне довелось выбегать с горящим ведром. Потом приходилось участвовать в разных перформансах к выставкам, в разных работах в библиотеках, интересно было взаимодействовать с новыми авторами. Это всегда открытие.

Актерские пробы. Когда, на ваш взгляд, самое подходящее время начинать проходить кастинги и какими секретами их успешного прохождения вы можете поделиться с коллегами?

О-о, ну, тут секрет на самом деле прост. Он – в простоте. Ну, не в смысле, что ты простак, а в смысле, что ты приходишь, открытый ко всему. Не надо строить из себя кого-то. Построить кого-то ты успеешь в кадре, на сцене. А режиссер всегда хочет видеть именно тебя. Ему работать с тобой как с материалом, а не с придуманным тобой персонажем. Поэтому главный совет – всегда быть собой, несмотря ни на что. В театре и кино всегда нужны разные типажи, разные люди. И главное не расстраиваться, конечно, когда тебе отказывают, отказ – это нормально. Понимаешь, что даже если ты хотел поучаствовать в какой-то работе, то можешь просто не подходить. Режиссер ищет определенный типаж, определенного человека. Работа всегда тебя найдет. Самый главный совет – быть собой. Другого не дано и не будет, наверное.

Кажется, залог успеха в актёрской профессии — большая удача. Расскажите, сколько времени обычно проходит с момента отклика до заветного «да».

Ой, вы знаете, по-разному. Бывали случаи, когда это было сразу. И отказ, и подтверждение на роль. Бывало, ждешь, пока какой-нибудь большой кастинг проходит, и он может длится неделю, месяц. Иногда могут ответить «да», но проект как бы затормаживается и просто не случается. Такое тоже бывает. Главное – идти дальше. Это путь. Один большой путь. Неважно, какой он тернистый или простой и легкий. Интереснее, когда путь не прямой, а извилистый, с ухабами. Когда ты набираешься не только опыта, но и жизнь твоя становится интереснее. Иногда даже бывает, что один проект сводит с другим проектом. Ты просто-напросто приходишь на один проект, знакомишься с людьми, не подходишь, но тебя советуют кастинг-директору другого проекта. И оказывается, что твой типаж нужен в другом месте. Вот так, наверное, и закручивается все.

Вы пробовали сниматься в эпизодах на разных киностудиях. Чем, на ваш взгляд, отличается работа в кино и театре и что вам ближе?

О, да, не только сниматься. Мне удалось и поработать на площадке в плане служб, и посниматься, конечно же. Чем отличается? Самый классический ответ – на киноплощадке не один дубль. Ты можешь, если он не нравится режиссеру, переснять. В театре такой возможности нет. Камера может максимально приблизить тебя, и не будет возможности соврать. Ложь всегда читается в глазах. Да, на театральной площадке зритель не может взять и пальчиками увеличить тебя. Но здесь нет возможности соврать в моменте. Говорят, что, когда человек работает на сцене, он обманывает зрителя. Но это неправда. На сцене мы вместе со зрителем погружаемся в эту атмосферу, в действие, и мы, как бы это громогласно ни было, проживаем эти моменты вместе. Но опять же в кино, справедливости ради, если делать много дублей, это может дорого стоить. Бывает, что режиссер может в моменте понять, что то, что они наработали, в кадре смотрится по-другому, и надо прямо здесь, на площадке, исправлять, подстраиваться. В этом тоже есть свои какие-то особенности.

Уже третий год вы служите в труппе СевТЮЗа. Почему бы вы рекомендовали зрителю прийти на ваши спектакли?

Ну, во-первых, мы театр не только для детей. Часто у меня проходят разговоры с моими товарищами разного возраста, которые говорят: «Ну, что у вас там, сказки?». И люди просто не понимают, что в ТЮЗе не только детские сказки. В ТЮЗе есть материал для взрослых, для подростков, для семей. Конечно же, есть необычайно завораживающие работы, погружающие, чтобы зритель, выходя, задавался вопросами. Конечно, знакомство с театром всегда должно происходить на хороших работах. Сегодня мы сыграли по одному, завтра по-другому, но в один или в другой раз человек может прийти, посмотреть и сказать: «Нет, я больше сюда не приду». А наша задача – оставить здесь зрителя. Естественно, мы направлены на молодежь, на детей. Я играю конька в «Коньке-горбунке». В самое мое первое появление дети не знают, как я выгляжу, для них это всегда сюрприз. И он, что важно для меня, должен быть приятным, неожиданным, чтобы затянуть детей вместе с собой в эту историю, чтобы повести их, взять за руку и пройти эту историю с ними. Ведь эта история о взрослении. О перемене. И мне, как актеру, персонажу важно, чтобы мы находились с ними на связи, в контакте. И это даст плюсы детям, когда они выйдут из нашего театра с пониманием, что они смогли прожить за полтора часа целую историю. После этого они смогут понять, как это происходит, допустим, в спектакле «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях». Дети выходят заряженные, заинтересованные. А «Сказка о мертвой царевне» у нас основана на семейной истории, это театр в домашних условиях, где все создается из того, что есть под рукой. И дети понимают, что месяц у нас может появиться в виде валенка, а где-то мамины перчатки играют солнце. Дети просят воспитателя или родителей дать возможность попробовать. И после этого ты понимаешь, что все было не зря. Ведь ребенок заразился какой-то идеей, он не вышел пустой. Мама его с утра собрала, привела сонного, в полуспящем состоянии, он даже глаза не открывает, не понимает, где он. А после выходит заряженный, яркий, искренний, и ему хочется что-то попробовать сделать. Ну и, конечно же, в первую очередь не лезть в телефон обратно, как это сейчас во многом происходит с детьми. Побыть в реальной жизни, найти что-то поинтереснее. Наверное, поэтому в театр надо ходить каждый день (Смеется.).

Понятие служения часто ассоциируется с профессиями, связанными с долгом и честью, подобно службе ваших родителей военных. Какие качества, воспитанные в семье, являются опорой вашей профессиональной деятельности?

В моей семье, что бы ни происходило, всегда была поддержка. Это основа. Наверное, мы всегда держимся друг за друга. Самое простое правило: к кому ты придешь, когда что-то случится? Естественно, к семье, родителям искать какого-то совета, помощи. Как и у нас в театре, много случаев, когда коллеги приходят на помощь. Это вторая семья, второй дом. Что еще? Наверное, верность своему делу обязательна. Если сравнивать с военным делом, то это всегда верность. Ни в коем случае нельзя предавать то, что делаешь, то, во что веришь и то, в кого веришь. Человек, который видит в тебе весь мир, может уйти, и появится человек, который в тебе ничего не видит. Наверное, так. Ну и, конечно, это беззаветная любовь. Это всегда по любви. Театр – это любовь, жизнь. Без любви ни в коем случае нельзя. Поэтому любовь, преданность, вера и поддержка.

Первая роль Эдуард Иванович Тотлебен в постановке Ольги Панкратовой «Севастопольская страда» по Сергееву-Ценскому. Что помогло создать убедительный образ военного инженера?

Ох. Это был сложный материал. Так как он исторический. Благо, так как я из семьи военных, мне было куда обратиться, потому что текст наполнен точными командами, точными аббревиатурами, военной терминологией, с которой я был знаком только частично. Сразу был звонок. «Алло? Пап, а что это такое?». Естественно, отец мне во многом помог, объяснил. Эдуард Тотлебен на самом деле интересного рода человек, приехавший в Севастополь, сначала непонятый всеми. Только Нахимов доверился его мнению. На самом деле наша победа была только благодаря ему. Все фортификационные устройства, минная война… Найти образ. Мне на тот момент было 23. Тотлебену – в два раза больше. Естественно, нужно было искать характер, речевую особенность (немецкий акцент) и понимание мысли. Как мыслит инженерный гений? Пришлось, конечно, изучить его личные записи. Долго искал, куда он был ранен. В какое место? Какая нога? Ведь это сразу дает понимание движения, пластики, самочувствия. Естественно, это и партнеру моему дало много, Александр Безродный играл Нахимова. У нас была парная сцена. Было так забавно (Смеется). Мы работали на площадке, где был трюм. Можно было подняться из-под сцены, загорался адский красный огонь из этой «кротовой норы». А оно так и было. У Тотлебена главный помощник имел кличку «ОберКрот» (Смеется.). Этот человек, оказывается, за все время пребывания в Севастополе не вылезал из этих минных галерей. И получается, в сцене я поднимаюсь из этой кротовой норы. Красный свет, ранение, появляется Нахимов (Смеется.). Сложно, конечно, найти возраст, взгляд и, как я уже сказал, образ мыслей. Это достаточно важные моменты. Но, мне кажется, мы с режиссером нашли нужный градус.

За время работы вы сыграли десятки самых разных ролей. Как удаётся находить подход к каждому персонажу, будь то из детской сказки или классического произведения?

О, да. Сколько сейчас насчитывает мой послужной список? Двадцать семь ролей? И каждая роль – это как ребенок. Все дети любимы нами. Да, какой-то ребенок рождался мной лично, моими усилиями, какая-то роль приходила ко мне. Она уже была готова, но мне нужно было ее освоить. Естественно, по классике мы обязаны любить своих персонажей, какими они бы ни были. Будь то самые гадкие и неприятные персонажи, как Воскачек из «Моря Лазарева», где он является шпионом. Все это дети. Как мы поступаем с детьми? Мы их любим, холим, лелеем, растим. Так и здесь. Не всегда к премьере успеваешь вырастить роль полноценно. Ты начинаешь вместе с ней жить, развиваться еще дальше после премьеры, и не один год иногда такое происходит. Ведь иногда приходится войти в спектакль буквально за день-два. Главное, не забывать думать вместе с ними. Даже если спектакль закончился, а во время него мысль появилась: образ, идея, новый взгляд на ситуацию, и это можно воплотить на следующем спектакле. Где-то по-другому начать работать с партнерами по сцене. Наши роли – живые. Особенно в детском театре, где мы не можем закостенеть. У детей всегда обостренное чувство правдивости. Если они сразу видят, что лажа, то 100% надо что-то менять. Если взрослого еще можно «провести», используя классические ходы, то с ребенком это не пройдет. С детьми либо, по правде, либо никак. Либо я кот, который гуляет сам по себе, либо Конек-горбунок – никак я не могу быть кем-то другим. Так что только с любовью и никак иначе.

В чем для вас особая ценность работы с классикой и что она дает вам как актеру?

Работа с классикой… Ну, как говорится, Пушкин – это же наше все. Светило. Но работаем мы не только с Александром Сергеевичем. Классика – это прекрасная возможность, мало того, что немножко использовать машину времени, так еще и погрузиться в приятные моменты понимания жизни. А ведь классика – это у нас что? Есть классика школьная, а есть просто классика литературы. Школьную классику мы всегда проходим галопом. Что-то понимаем из содержания, знакомимся с автором, с тем, что он, наверное, хотел сказать – и все. Работа с классикой в театре дает возможность посмотреть с другой стороны. В театре важно не что, а как. В театре нам дается возможность почувствовать персонажа изнутри. Мы не работаем с материалом как с сухим текстом. В особенности в классических произведениях, в которых нужно докопаться до истины, до сути, найти зерно персонажа, понять, что им двигало, почему он так сделал. Как прийти к тому, что он так поступил? И работая с классикой, нам дается прекрасная возможность переосмыслить те самые школьные взгляды на произведения Достоевского, Толстого, Чехова. Интересен и приятен момент слома. Когда ты говоришь: «О, а вот на самом деле здесь было так». Ты понимаешь, что уже вырос.

Комедию «Недоросль» Дениса Фонвизина, где вы сыграли Митрофана, изучают ещё в школе. А как менялось ваше восприятие этой истории с годами?

Я хочу сказать, что восприятие меняется буквально на каждом спектакле. Естественно, я принимаю этого персонажа таким, какой он есть, ведь, как я уже ранее сказал, это как мой ребенок. Естественно, читая произведение, мы видим пороки Митрофана. Но мне, конечно, его хочется пожалеть, потому что он попал в непреодолимые условия. В конце нашего спектакля Митрофан подходит к оставленной в одиночестве Простаковой. Она ищет в нем поддержку, как в своем чаде, в своем сыне и он ей говорит: «Ну, достаточно…». Меня, наверное, если б это говорил действительно я, пополам разорвало сказать: «Да отвяжитесь, матушка. Навязались». И в этот момент становится ясно многое. Как персонаж, Митрофан дан нам, чтобы увидеть. И мне прекрасная возможность дана, чтобы показать. В театре мы должны показывать пример. Театр – это увеличительное стекло. Но вот только мы не совсем учить должны. Мы должны зажигать, в особенности в детях, в молодежи огонек и подбрасывать в него еще больше топлива, чтобы они думали, понимали и сравнивали со своей жизнью. Естественно, они должны пройти путь сами. Без этого никуда. Кстати, как и в актерской профессии. Когда ты не проходишь какие-то обстоятельства, тебе приходится фантазировать, искать примеры и предполагать, как бы ты отреагировал на ту или иную ситуацию.

На ваш взгляд, все мизансцены в постановке должны быть всегда тщательно проработаны или всё-таки есть место импровизации?

Есть спектакли, в которых точность мизансцен важна. Когда невозможно сделать шаг вправо или влево, допустим, из-за визуальной картинки или безопасности твоего партнера на сцене. Особенно, когда это сценический бой или работа со шпагой. Неловкий, неуверенный шаг может привести к травмам. Есть спектакли, в которых можно импровизировать. Тем более если понимаешь, что не выходишь из света – в противном случае зритель тебя не увидит. Застроенный свет на сцене не может меняться в моменте – выхватить из любой точки сцены тебя может только пушка. Есть спектакли, в которых свет выстроен невероятно точно, используется особенный художественный прием, который укрупняет происходящее на сцене. И надо понимать, в какой момент можно, а в какой нет. В актерской импровизации еще нужно быть осторожным, так как есть закон «импровизация – это хорошо отрепетированное». Когда ты в чем-то уверен, знаешь, что сработает, либо виртуоз. Когда ты уже настолько погружен в спектакль, что какая-нибудь легкая шуточка или какое-нибудь небольшое действие вызывает приятную оценку у зрителя и твоих партнеров, которые при этом тоже немножечко оживают, по-другому себя ведут. Но импровизировать – это всегда ходить по тонкому льду.

Видите ли вы сегодня своё развитие исключительно в севастопольских театрах или готовы отправиться на поиски новых возможностей?

В Севастополе одни из лучших театров России. Севастополь – это одна из культурных столиц нашей необъятной страны. Здесь есть прекраснейшие возможности для роста и развития, они есть не везде. В нашем театре можно поучаствовать в работах известных режиссеров, которые ездят по всей стране. Я рад, что мне повезло уже поработать с несколькими именитыми режиссерами. Мы всегда ждем их и приглашаем. Я всегда рад, когда у нас появляются новые коллеги. В коллективе из каждого региона найдется по одному человеку. Во-первых, люди заражаются театром с первого знакомства, с первого спектакля. Во-вторых, море, природа Крыма вдохновляют, оживляют. Севастополь полон возможностей, и я думаю, что в ближайшее время их станет еще больше, так как город растет, развивается. Рождается много проектов благодаря финансированию и президента, и Союза театральных деятелей, чему мы бесконечно благодарны.

Фотографии предоставлены героем публикации.
Фото: пресс-служба Севастопольского ТЮЗа