Денис Талалаев

«Сцена лечит, а зритель – главный судья»

Денис Талалаев – молодой актер Театра эстрады имени Аркадия Райкина, выпускник РГИСИ и бывший цирковой артист из Луганска. Он совмещает яркие характерные роли (от Буратино до Бобчинского) с серьезной педагогической деятельностью, руководя студией для детей с синдромом Дауна. Денис ценит в профессии искренность, трудолюбие и способность импровизировать, а своим главным ориентиром называет смелость Аркадия Райкина.

Денис, чем для вас является сцена?

Сцена для меня – это волшебное пространство, где ты забываешь весь мир, который тебя окружает. Ты вне мира. Есть ты, есть партнер, есть зритель, с которым ты взаимодействуешь. Для меня сцена – волшебный мир, куда я всегда хочу явиться. На сцене я становлюсь тем, кем в жизни никогда бы не стал, я – активный участник удивительной истории, что для меня важно. И еще сцена лечит.

Вы – актер театра эстрады имени Аркадия Райкина, и наверняка изучали судьбу и творчество великого актера. Какое его качество стало главным ориентиром для вас?

Понятное дело, изучал, многое смотрел, например, старые концерты. Мне нравится фильм «Люди и манекены», я его пересмотрел несколько раз, особенно перед кастингом в театр эстрады. Какие качества стали ориентирами? Смелость, находчивость. У Аркадия Райкина было обаяние смелого, очень уверенного человека, мало кто тогда мог выражать свою мысль так, как делал это он. У мастера много шуток и миниатюр из серии «ходим по краю». Но несмотря на то, что юмор был резок, вызывающ, прослеживалась доброта. А сатира просто показывала жизнь, мир того времени, мысли человека.

За годы работы вы сыграли немало ролей. Какой из образов, созданных вами, оказался самым близким?

Когда учился, за вечер мы ставили начальную сцену «Дракона» Евгения Шварца, и я играл бургомистра. Мы наскоро выучили текст, поставили мизансцену, но, когда мы вышли на сцену, я все забыл. И все шло изнутри. Я импровизировал. Благодаря включенному внутреннему подсознанию мне было легко существовать в образе. Честно, я каждого персонажа стараюсь присвоить себе, поэтому для меня все близкие по амплуа, духу, мировоззрению. Сейчас я играю Буратино. Буратино – такой же мальчик, каким я был в детстве и каким остаюсь. Непоседа, авантюрист, инициатор, которому всего всегда мало и который хочет всему научиться, все попробовать. У нас Буратино жонглирует, катается на колесе, играет на трубе. В спектакле Буратино ищет лучшее место для работы, жизни. Он в одной сказке побывал, во второй, в третьей и только после этого осознал, что семья, дружба важнее. Когда близкие рядом, все получается. Мои персонажи в спектакле «Когда мы были молодыми» несмотря на то, что негодяи, все равно мне близки. Горич – тоже авантюрист. Я люблю играть злодеев несмотря на то, что сам добрый. Мне нравится копаться в злодеях. Почему они стали такими? Что ими движет? Злой персонаж – это персонаж, чья история не была до конца раскрыта.

Вы работаете под руководством режиссера Юрия Гальцева. Чему самому ценному научились у мастера?

Импровизации, по крайней мере, ей я учусь, простоте, искренности, открытости. Это привлекает и нас, актеров, и зрителей. Каждый раз я смотрю за кулисами «Концерт для своих» – бенефис Юрия Гальцева – и мне импонирует, как он выступает, поет, рассказывает. И это все настолько просто, связно, логично, кажется, что он репетировал много лет. Но Гальцев и в жизни такой – простой и добрый. Это меня привлекает, и я этому хочу научиться. Еще хочу научиться выкручиваться из любой ситуации на сцене, ведь на сцене бывает разное. И Юрий Николаевич – тот мастер, актер, артист, который может вывернуть любую ситуацию, которая идет не по плану, на себя, и выйти победителем.

Для спектакля «Жил-был суфлер!» пригодилось мастерство пантомимы. Легко ли вам дался этот навык?

Честно говоря, достаточно легко. Понятно, что я репетирую, оттачиваю мастерство, но почему легко? Я с детства подвижный мальчик и все, что связано с телом, мне легко дается. Тем более я окончил цирковое училище, я в прошлом – цирковой артист, и поэтому знаю свое тело и владею им. Сами мышцы подсказывают, что делать. Жанр пантомимы мы изучаем на первом курсе. Я сильно погрузился в работу над спектаклем, смотрел работы Марселя Марсо и на премьере Юрий Николаевич подписал памятную открытку: «Ты наш Марсель Марсо». Это хороший знак! И, конечно, мне помогали наблюдения, пусть по видеозаписям, за работой великолепного актера Бориса Амарантова. Я взял его номер в работу, чтобы таким образом отдать дань великому, незаслуженно сегодня забытому актеру. И при подготовке, конечно, изучал походку, пластику, даже обращался к хореографу за советом, как сделать правильно – навыков сделать также, как Борис Амарантов, не хватало.

Спектакль «Когда мы были молодыми» посвящен поколению победителей. Тем, кто умел любить свою страну беззаветно. Поделитесь впечатлениями от репетиционного процесса и игры в такой трогательной постановке.

Для меня это особенный спектакль. Во-первых, играть в нем для меня – честь. Спектакль был поставлен десять лет назад, я видел архивные записи еще до того, как зашел разговор о его восстановлении, и меня зацепила эта работа, сейчас спектакль восстановлен, он преобразился. Во-вторых, цепляет сюжет. Я сам из Луганска, и, конечно, военная тематика отражается в нынешние времена. Когда я еще учился в школе, видел летающие самолеты, обстрел. Спектакль «Когда мы были молодыми» для меня победоносный. Даже когда тяжело, люди все равно живут, влюбляются, общаются, получают удовольствие от жизни. И для меня спектакль не о войне, он, наоборот, о жизни. С родителями, которые остались на родине, мы созваниваемся каждый день: «Как у вас? Нормально? Хорошо? Папа машину сделал?». Как бы не складывались обстоятельства, люди живут.

Вы сыграли Бобчинского в «Ревизоре» – он, как и другие герои Николая Гоголя, отличается ярким характером. Что особенного привнесли вы в эту роль?

В каждую роль я приношу частичку себя. Мы играем в дубле с Альбертом Мкртчяном, и нас обоих вводил в роль режиссер Станислав Парфенов. Интересно, что при подготовке к одной и той же роли нам он давал разные задачи. Ведь мы с Альбертом разные. У нас разная фактура, мы по-разному реагируем на те или иные вещи. На первой репетиции сцены взятки я не понимал, что происходит, хотя текст знал. Просто пытался повторить за замечательным партнером Владимиром Пискуным. Когда это увидел Станислав Парфенов, попросил: «Постарайся всегда себя вести в этой сцене так, словно ты не понимаешь, как давать взятку, ты просто не знаешь, что и для чего делаешь. И не понимаешь важность ситуации». И я пытаюсь правильно выполнять режиссерскую задачу. Единственное, что я смог подобрать сейчас в своей голове, – взбаламученность, вот такое интересное слово. Для меня что Бобчинский, что Добчинский – баламуты, которые разносят непроверенные слухи. Взбаламученность мне тоже присуща. Что мне нравится в Бобчинском, он искренен, прост и на самом деле несчастен. Простоту и взлохмаченность я постарался привнести, как чувствую, в этого персонажа.

От первой читки до выхода на сцену: как вы погружаетесь в характер персонажа?

Во-первых, смотрим, когда происходило действие, какое это время, кто и как себя чувствует, ведет. Читаем материал, рассматриваем внимательно фотографии, рисунки, картины. Важна любая зацепка. Взять того же Бобчинского. По сути я стал превращаться в него, и на другой работе даже замечали, что я стал иначе ходить, говорить – у меня изменились акцент и манера речи, я даже стал думать, как персонаж. Я всегда пытаюсь понять, как персонаж себя ведет, оправдать его, понять, как в той или иной ситуации, даже в жизненной, он отреагировал. Когда читаешь текст, ты начинаешь думать, почему он так сказал, анализируешь, почему он так ходит. Что Бобчинский, что Добчинский – спринтеры легкой атлетики, они всегда наготове, на низком старте, ждут, когда им дадут задание и хотят его быстрее выполнить, рассказать. Когда я усиленно вводился в спектакль, у меня действительно колени стали согнутыми.

Большое значение для актера имеют репетиции. Вы любите готовиться к спектаклям самостоятельно или с командой, и почему?

Я готовлюсь к спектаклю и самостоятельно, и с командой в зависимости от задачи. Перед спектаклем дома я просматриваю архивные видео с этой работой. Танцую, жонглирую, повторяю текст, делаю те вещи, которые могу, один. Но без партнера, когда спектакль поставлен на взаимодействии, делать нечего. Поэтому каждый раз перед спектаклем, например, «Ревизором», мы с Владимиром Пискуном проходим наши сцены. Сами становимся более уверенными в себе.

Есть ли для вас разница между внутренней работой над главными ролями и эпизодическими?

Нет, потому что каждый персонаж важен, он для чего-то в этой истории есть. И как раз задача моя и режиссера – понять, зачем. Я буду готовиться ко всем ролям очень и очень дотошно. Я выхожу на сцену и не должен халтурить. В спектакле «Давным-давно» я играю пажа, это очень маленькая роль – я должен вынести стул, постоять, дождаться команды, когда убирать сфинкса. Все. Так я придумал, что этот персонаж на самом деле алкоголик. Ржевскому, моему хозяину, подается рюмочка, так я не на хозяина смотрю, а на эту рюмочку. И я это прорабатывал – только так появляются жизнь и правда.

Актерская профессия динамична, неизбежны форс-мажоры. С какими курьезными ситуациями на сцене и за кулисами приходилось сталкиваться?

Слава Богу, серьезных курьезных ситуаций, которые могли бы повлиять на спектакль, в моей жизни не было (Смеется.). Бывает, что подводит реквизит. Так получилось на закрытом кастинге при приеме на работу в театр эстрады. С Дарьей Ануфриевой мы показывали номер «Фокусники» и несмотря на то, что все было досконально отрепетировано, почему-то именно в этот момент реквизит стал подводить: то кошелек не зажегся, то упала роза. Мы стали это обыгрывать, импровизировать. Сотрудники театра во главе с Юрием Николаевичем долго смеялись, видя, как мы выкручиваемся. Мы не сказали: «Давайте сначала». Мы продолжили. Еще в цирке меня научили: «Трюк – лажа, главное – продажа». И, конечно, лучше бы ошибок не было, чтобы и зритель, и артист получили эмоции, энергию. Но бывало, что приходилось выкручиваться, выходить из положения. Еще бывают курьезы прямо перед третьим звонком. Перед спектаклем «Жил-был суфлер!» я пошел загладить волосы, включил воду и сильно обрызгал рабочие брюки – настолько сильный оказался напор воды. Прозвенел третий звонок. Пришлось в панике бежать в гримерный цех и сушить брюки феном.

Были ли случаи, когда приходилось кардинально менять образ персонажа прямо перед премьерой?

Из-за того, что я довольно юн в профессии, такого в практике еще не наблюдал. Персонажи растут во время подготовки к спектаклю, репетиций. Если режиссер говорит, что надо менять, я, конечно, меняю. Я – пластилин: «слепить» можно, что необходимо.

Есть мнение, что современная публика изменилась. Как бы вы охарактеризовали вашу аудиторию, и что для вас идеал зрителя?

Публика стала требовательнее. Удивлять намного сложнее, чем 50 лет назад. Вспоминаю цирк. Красивым трюком уже не удивишь – нужно шоу, трюк нужно дорого оформить светом, звуком, костюмом. Мой педагог по жонгляжу, рекордсмен, сильный цирковой артист в СССР спрашивал меня: «Чего ты так слабо делаешь этот трюк?». Я был согласен, но ради эксперимента предложил оценить номер зрителю. Мы показали публике достаточно простые трюки. И когда они были подкреплены эмоциями, эффектами, звуками, зрители радовались. Сейчас заметил тенденцию, связанную с популярностью ИИ. Люди начинают возвращаться к живому выступлению, им уже неинтересен анимированный с помощью нейросетей персонаж. Все больше зрителей мы видим в театре. У нас аншлаги. Зрители хотят живого общения с актерами. Какой зритель для меня идеальный? Тот, кто тебя слушает и воспринимает. Когда есть отклик, и вместе с тобой погружаются в историю, которую ты рассказываешь, – это прекрасно. Важно, что тебе сопереживают, общаются с тобой ментально.

Что приносит вам больше радости: положительные эмоции зрителей или собственное чувство удовлетворения от роли?

Я всегда недоволен своей работой, даже если сделал все идеально с точки зрения техники, эмоционально подпитал. Все равно нужно работать дальше. Самый главный судья – зритель. Если он рад, если получил удовольствие, значит, я сделал все правильно. Как по мне, актер должен всегда совершенствовать свои навыки: вокал, актерское мастерство, пантомима. Тогда зритель будет понимать, что ты работаешь. Конечно, когда зритель получает удовольствие, тогда и актер рад, ведь мы работаем не для себя, а для публики. Лирическое отступление. Однажды я стоял около метро, разговаривал по телефону и ко мне подошли две девушки. Оказывается, они только что были на спектакле, узнали меня и подошли поблагодарить: «Нам подарили билеты, мы думали, идти или нет, у нас сложная ситуация, но не пропадать же добру. Хорошо, что пошли! Абстрагировались, получили удовольствие». Для меня это было выше всего!

Вы руководите театральной студией «Мастерская Солнца» для детей с синдромом Дауна в РОБД «Большая Медведица». Влияют ли занятия на психологическое состояние ребят, и какие основные позитивные моменты вы наблюдаете?

Во-первых, это сложно, как с моральной точки зрения, так и с физической. Волей-неволей ты задаешься вопросом: «А почему Бог так поступил? А как получилось, что такие дети рождаются?». Это всегда сложно. И жалко. Благодаря спектаклям, я заметил, дети становились более социальными, меньше зажимались, перестали бояться, им было интересно общаться с нами, рассказывать, что они делали. Мы не просто ставили спектакли, но и занимались речью, танцами для развития моторики, координации. Занимались с девочкой, которая плохо говорила, речью, и ее родители потом благодарили: «Намного лучше стала речь, мы стали слушать, понимать, пытаться разговаривать». Ощущается разница от самых первых занятий, когда ты не понимаешь, что делать, как работать, до последующих репетиций, когда дети приходят с номерами, включают музыку, начинают петь, и причем правильно, ясно, четко, пытаются танец поставить. Да, на простом уровне, но дети стараются. Старательность, стремление к чему-то были приятны мне как педагогу.

Способствует ли деятельность студии социальной интеграции, формированию дружеских связей между детьми с ОВЗ и их здоровыми сверстниками?

Здоровые сверстники побаиваются и немного отстраняются, дети есть дети. Но, мне кажется, социальной интеграции способствует. Один раз ехал на занятия, как оказалось, вместе со своими учениками и родителями, и девочка начала что-то рассказывать сидящей рядом женщине, она слушала, что хорошо. Не могу сказать, что видел, как здоровые дети общаются с детьми с ОВЗ, со взрослыми людьми намного лучше, но и взрослые понимают, что происходит, и какой ребенок перед ними, и они спокойно относятся, для социализации это важно и здорово.

Для вас важнее всего талант, опыт или трудолюбие, и что, на ваш взгляд, помогает достичь успеха?

Опыт приходит с годами. Когда ты опытен, у тебя есть багаж знаний, который ты можешь в любой момент использовать. Простота, искренность, к которым люди тянутся, умение вести себя на сцене нарабатываются. Талант – это всего 1% от того, что ты делаешь. Ты можешь быть талантливым, но без трудолюбия ничего не добьешься. Стремление постигать, развиваться важнее для меня. Не мечтай о том, что позовут в кино – будь добр, запиши видеовизитку и отправь кастинг-агенту, не мечтай о том, что возьмут в театр – будь добр, приди в театр, покажи номер руководству и, возможно, двери откроются. Под лежачий камень вода не течет. Когда ты развиваешься, пытаешься стремиться к чему-то, не останавливаешься на полпути, даже когда кажется, что все идет не по плану, важнее. Нужно трудиться. Вот мой современник, руководитель Юрий Николаевич Гальцев всегда что-то пишет, записывает, у него новые идеи, он без музыки жить не может, у него постоянно инструмент в руках. Важно развиваться как минимум для того, чтобы не забыть то, что уже наработал, нарабатывать новое, потому что мир, как и искусство, не стоят на месте. Нужно делать, удивлять, привносить новое в мир, создавать. Разрушить человек может сам, а создать – это уже искусство.

Фотографии предоставлены героем публикации.