Артем Новиченков

Диалог, чудо и уязвимость: разговор с творцом

Артем Новиченков — многогранный деятель культуры, для которого различные формы искусства (литература, кино, музыка, поэзия) являются взаимосвязанными инструментами исследования человеческой глубины. Его творческий и педагогический путь пронизан идеей о том, что главная задача искусства — открывать человеку его самого через акт искренней уязвимости и диалога. Он предстает не просто как носитель профессий, а как искатель, для которого процесс познания себя и мира через творчество является органичным и непрерывным движением.

Артем, еще до интервью вы отказались ознакомиться с вопросами, обосновав это тем, что вы – за живое слово. Почему оно вам ближе, и какие возможности видите в живом диалоге?

Живой диалог может завести неизвестно куда, родить то, что не ожидаешь, что-то удивительное. А когда все готово, известно, то и места чуду нет.

При этом, кажется, что люди забыли, как это – общаться вживую. Большую часть времени они проводят в соцсетях, а не друг с другом. Как, на ваш взгляд, можно сделать так, чтобы диалог состоялся? Что для этого нужно?

Быть готовым к открытости. Быть готовым воспринимать другого как субъекта, а не объекта. Об этом Мартин Бубер писал в книге «Я и ты». И, наверное, если говорить о глубоком разговоре, то не бояться собственной уязвимости. Наша открытость предполагает уязвимость, поэтому никого к диалогу нельзя принудить.

Видите ли вы с точки зрения режиссера нерешенный вопрос в отсутствии диалога между людьми, и как пытаетесь его решить?

Кино и любые виды медиаискусства, на мой взгляд, с этим и должны работать. И в литературе автор делится своей уязвимостью, предполагая, что чувства другого человека будут распахнуты, и человек поймет, что быть уязвимым не так страшно. Я считаю, что одна из задач искусства – открывать человеку его самого.

Вы – писатель, литературовед, кинорежиссер. С чего начинали погружение в мир искусства, помните свой самый первый шаг в профессии?

Я не могу сказать, что это профессия – профессия кормить должна. С искусством мы соприкасаемся в детстве при просмотре мультфильмов. То, что искусство – это что-то инаковое, я понял, когда прочитал «Герой нашего времени» летом перед одиннадцатым классом и узнал в Печорине себя. Надо сказать, что я почти ничего не читал до 11 класса, и когда произведение Лермонтова меня ошеломило, я начал читать взахлеб. Увидел чудодейственную силу искусства, которая умеет отражать, подсвечивать что-то в тебе самом. Это момент узнавания, влюбленность в собственное отражение, конфликты с самим собой. Поначалу я учился на журфаке на кафедре художественной критики и публицистики, где мы изучали историю моды, театра, кино. Я ходил на пары по истории кино, не придавая им особенного значения. Мне они были не так интересны, как литература. Однажды я попросил преподавателя порекомендовать фильм, после которого я бы понял, что кино может называться искусством. Мне посоветовали «Сталкера» Андрея Тарковского. И я понял, что кино, пусть и другими средствами, делает то же самое, что и литература. Глубины в человеке при просмотре «Сталкера» открываются совершенно такие же, как и при чтении произведений Достоевского. Через несколько лет после просмотра «Нимфоманки» Ларса фон Триера в кинотеатре я понял, что хочу снимать кино.

Благодаря чему сформировалось понимание – сюжету, игре актеров, смыслам, заложенным в кино или чему-то другому?

Как обычно случается? Мы сначала влюбляемся в человека, а уже потом рефлексируем: что именно произошло, почему. Сюжет, как и игра актеров не важны, да и смысл не всегда может быть понятен. Ошеломляет чудо встречи, которое тебя меняет. Причины чуда необъяснимы.

Какие истории вам особенно интересно раскрывать через кино, о чем хотите сказать зрителю как режиссер, какие чувства, идеи, смыслы передать?

Изначально и в кино, и в музыке хотелось подсветить человека, чтобы он ужаснулся самому себе, и через это вывести к свету, ясности. Но, как оказалось, человека невозможно подвести к ужасу – это я понял не так давно. Прямое воздействие бессмысленно. Единственное, что можно сделать – рассказать про собственный путь, про собственные глубины. Надо идти путем открытия самого себя для себя. Я думаю, для этого нам и дан любой язык – будь то киноязык, изобразительный или еще какой. Мне поэтому близка и восточная философия, когда с тобой говорят притчей. Притча освобождает автора от дидактизма, назидательности. Что отвращает в «Войне и мире»? Автор в самом конце буквально разжевывает, как правильно читать и понимать этот текст. Совершенно иначе воспринимается Пушкинская легкость… Феллини как кинорежиссер рассказывает просто историю, через которую может случиться откровение. Этого хотелось бы больше всего.

Ваш первый короткометражный фильм «К гадалке не ходи» был снят на народные деньги. Насколько легко или наоборот сложно отыскать спонсоров, и почему, как вы думаете, вам доверили?

Я учился в МШК и было ощущение, что надо получить опыт съемок. Чтобы снимать, нужны деньги. Одни брали кредиты, другие ничего не снимали. Я понял, что деньги, если они нужны, еще и на благое дело, не зазорно попросить. И мне помогли разные люди, с которыми я работал, общался, дружил. В Telegram-канале я делал курс по творчеству Николая Гоголя, и все средства, вырученные с него, пошли на съемку фильма. Я собрал 750 000 рублей. Тяжело ли мне было? Я думаю, все, что делается правильно, делается легко. Когда есть сопротивление реальности, действия неправильны.

По жанру получилась психологическая драма. Почему особое внимание вы уделили эмоциональному конфликту, личным проблемам, дилеммам, а не сюжетному контексту?

Писать сценарий было мукой. Мой писательский опыт в написании сценариев не помогал. Визуальный язык, визуальное решение, работа с худпостом, с оператором давались куда проще. Я не понимал специфики сценария, того, как он работает. Идеи и сверхидея, которые были вложены в фильм, не соответствовали российскому типу сценария, которому нас учили, а американский мне совершенно не подходил. В то же время я глубоко ушел в юнгианство, меня интересовали работа со сновидениями, движения по собственному зову, об этом и снимал. Визуально первый фильм получился, и мне он нравится, сценарно – нет. Но я все равно доволен опытом – как процессом съемок, так и монтажом.

Вы пробовали себя и в киноэссе, которому свойственны как документальность, так и авторское размышление. Насколько легко оказалось выдержать баланс?

Киноэссе – большой успех, я считаю. Работа сделана легко, за короткое время, без сопротивления. Несмотря на то, что фильм долго лежал смонтированный, но не доделанный, доделал я его быстро – буквально за пару дней, поскольку появилось предложение показать картину на фестивале. Интересно, что и сейчас фильм показывают на различных фестивалях. Он давно живет своей жизнью.

Есть ли у вас мечта поработать с определенными актерами или, может, попробовать себя в актерской деятельности?

Такой мечты нет. Кажется, я для чего-то другого.

По жизни вам сопутствует музыка. Как работалось над записью хип-хоп альбомов в составе группы «2 бита и куртка»?

Хип-хоп в крови: я читаю рэп с подросткового возраста, и запись альбомов органична в моем творчестве. Запись в студии подобна магии, алхимии. Из миллиона звуков, их вариаций, сочетаний найти тот самый ключ к композиции дорогого стоит. Три года я уже ничего не выпускал. Надеюсь, в ближайшее время появятся голос, новые звучание, язык. Тот язык, с которым я работал над двумя альбомами, синглом, я пережил, перерос. Надеюсь, в ближайшее время появятся новый голос, новое звучание, язык.

Еще раньше вы начали писать стихи. Вам ближе стихи, произнесенные или написанные, и кого из современных чтецов вы считаете лучшим?

Я не знаю хороших современных чтецов и считаю, что поэзия – интимная история и, наверное, создана для того, чтобы ее читать с листа, с бумаги. Я читаю стихи в книгах, с экрана смартфона. Однажды был на чтении стихов Марии Степановой, она читала написанные ей же стихи, и это особый опыт – услышать голос поэта. Потрясающее особое состояние! Вопрос не в том, с выражением читает поэт или нет. Просто стихи приобретают новое измерение. Поэзия способна на то, на что другие виды искусства практически не способны. Это сила утешения.

Считается, что текст – субъективная вещь. Одним он может нравится, другим нет. Как понять, нравится стихотворение или нет, что в нем должно быть, чтобы «щелкнуло»?

В искусстве, наверное, как с людьми. Почему один человек для кого-то вся жизнь, а для другого – пустое место? Важно, случается прикосновение или нет. Как понять? Сердце надо слушать. Я думаю, что люди, которые не работают на нелюбимой работе и не живут с нелюбимыми людьми, не живут из состояний «надо» и «должен» более восприимчивы к искусству, чем те, кто живет из-под палки и страдает.

Что вам интересно сегодня помимо литературы и кино?

Все мистическое, запредельное, инобытийное, сказочное. Интересуют совпадения, случайности. А где они встретятся – в метро или кинозале – неважно.

Какие книги, фильмы, музыкальные композиции или события помогают вам как творцу расти?

Рост предполагает наращивание, а я не уверен, что творчество про наращивание. Творчество – про органическое движение по жизни, по теку внутреннего движения души. А как растет человеческая душа? Через сочувствие миру, наверное. Если что-то, что я смотрю, читаю, вижу позволяет моей душе раскрыться, посочувствовать, поплакать, возрадоваться, то воздействует на меня и меняет.

Вы – экспериментатор в творчестве. Как не бояться при этом совершать ошибки и пробовать снова и снова?

А чего бояться совершать ошибки? Наверное, в детстве, когда тебя ругают за то, что ты ошибся, проявляется страх. Надо проработать этот момент. Что нам говорит даосизм? Любой путь, даже неправильный, – это правильный путь. Неправильного пути нет. Другое дело, что мы не всегда можем принять результат и себя заблуждающимися. Что же касается экспериментов, здесь, кажется, вопрос в игре. Где есть напряжение, тревога, внутреннее сопротивление, не может быть искусства – нет поля для игры и творчества.

Фотографии предоставлены героем публикации.