Анна Наташова

«Тело — это инструмент»: уроки актёрам и взрослым танцорам

Анна Наташова — педагог и артистка балета, которая долго не хотела идти по стопам мамы-чемпионки, но в итоге полюбила преподавание. Она работала на телевидении, в цирке, кино и театре, танцевала для королевской семьи Иордании и сейчас совмещает сцену с руководством молодым проектом «нАсок». Главные принципы Анны: техника важна, но без эмоции и удовольствия танец мёртв, а лучший способ справиться со страхом — бояться, но делать.

Анна, вы – педагог в третьем поколении. Был ли момент, когда вы хотели свернуть с этого пути, или же любовь к этому труду была безусловной?

Да, моя бабушка была учителем, моя мама была учителем, и моя мама очень хотела, чтобы я тоже была учителем. И когда я училась в институте, в университете, на хореографическом факультете, она очень хотела, чтобы я пошла в аспирантуру и осталась в этом же университете преподавать. Но тогда я этого не хотела, я не хотела идти по этому пути никаким образом. Я сказала: «Нет, ни в коем случае, я буду жить свою интересную жизнь». Я ездила по гастролям, в другие города и работала и в цирке, и на телевидении (но это уже попозже), но я не представляла себя педагогом совсем. И спустя много-много лет я всё равно к этому пришла. Я не знаю, как так случилось — может быть, возраст, опыт, мудрость пришла, или я сама к этому как-то пришла… Много лет спустя я бесконечно люблю то, чем я занимаюсь. Мне нравится преподавать, я получаю от этого удовольствие, я очень люблю своих студентов. Как-то вот так. Всё-таки, как бы я ни хотела, но «ген» даёт о себе знать. Вот и я тоже стала, так сказать, учителем танцев, но по этому пути я совсем не хотела идти.

Ваша мама была второй в СССР по бальным танцам. Она была для вас в первую очередь мамой или главным наставником и критиком?

Да, моя мама когда-то, очень много лет назад, была второй в Советском Союзе по бальным танцам. И, так скажем, моя судьба была предрешена: меня отдали в танцы в шесть лет, не спрашивая, хочу я или нет. И как-то оно пошло, потому что мою старшую сестру тоже отдавали в танцы, но у неё это совсем не пошло. А у меня… на меня даже не спрашивали, хочу или не хочу, — отдали, и всё. Поэтому с шести лет я занимаюсь танцами.
Мама для меня была в первую очередь мамой. Я не могу сказать, что она меня критиковала или как-то наставляла на этот путь. Она просто отдала меня в танцы — и вперёд.
Единственное, что я помню: когда в школе у нас все одноклассники шли в какой-нибудь поход с ночёвкой, и я тоже очень хотела туда пойти, меня не пускали, потому что мама говорила: «У тебя впереди конкурс, вдруг ты заболеешь и выступать не сможешь».
Так что, чтобы она меня критиковала, — нет, я такого не помню. Она была для меня мамой, но примером, конечно, тоже. О том, что она была второй в Советском Союзе, мне, конечно, говорить приятно, я горжусь этим. Вот и при любом удобном случае об этом рассказываю.

Ваш опыт огромен: сцена, телевидение, театр, цирк, кино. Какое из этих направлений оказалось самым сложным и самым неожиданным для вас?

Честно говоря, я не могу их сравнивать, потому что это абсолютно разное, и в каждом есть свои прелести.
Самое сложное, наверное, для меня оказалось кино. Потому что для танцора самое сложное — это стоять и ничего не делать. А в кино приходится… Вот у нас была киносъёмка, и она проходила ночью. Было очень холодно, а мы снимались в платьишках. Да, если мужчины были в пиджаках, то девушки — в тонких платьях. Мы, конечно, пытались надеть что-то под низ, но это не всегда получалось. И ты стоишь в туфельках, а на улице плюс или ноль градусов, и ты должен делать вид, что тебе очень тепло. В этом, конечно, сложность. Потому что ты или мерзнешь, или очень жарко.
А потом мы снимали на улице — было безумно холодно. А потом мы дальше продолжали съёмку уже внутри, и было безумно жарко, потому что закрыли все окна и двери, а мы в этот момент танцевали. И танцевали не один раз, танцевали очень много дублей. А каждый дубль — это ты отдаёшься на 150%, потому что он может быть там единственным или последним. И ещё: ты можешь уже быть одет (я не знаю, если есть парик — то в парике) и ждать выхода на площадку много часов. Или вы сделали дубль, протанцевали и потом ждёте очень много часов. Такое тоже бывало.
Я помню, мы в Ливане снимали клип одной очень известной арабской певицы. И мы один дубль снимали шесть часов! Мы сидели на ступеньках и нужно было просто под музыку вставать. И мы этот дубль снимали шесть часов: вставали, садились, вставали, садились… Ноги, конечно, отпадали на следующий день. Это всё очень тяжело. Самое сложное в съёмках кино — это, конечно, ждать часами.
Телевидение… Вот когда я на телеканале работала, международном — это очень нам нравилось, но мы были молодые, это всё было интересно и замечательно. Сложность была в том, что у нас были прямые эфиры каждую пятницу. И мы за три дня каждую неделю делали новое шоу! Мы за три дня учили восемь, например, новых номеров. Потом в четверг у нас был целый день на телевидении: мы прогоняли эти номера, делали черновые съёмки. В пятницу утром был генеральный прогон в костюмах уже всё, а вечером — прямой эфир. Это, конечно, тоже своё удовольствие.
Цирк — это вообще отдельная история. Это отдельный мир, абсолютно отдельный, со своими правилами, о которых ты узнаёшь уже начав работать в цирке, со своими какими-то устоями. Это абсолютно отдельный мир. С цирком мне очень нравилось работать (опять же, я была более молода), мне всё было интересно. Мы объездили половину Европы! Наш цирк стоял в центре городов: мы стояли в самом-самом центре Вены! Мы гуляли… Ну, как-то знаете, это сейчас вот благодаря даже вашим вопросам я оглядываюсь назад и понимаю, какой огромный опыт у меня был! Сколько всего было и как это было здорово и ценно! А когда ты в этом находишься каждый день, то для тебя это не настолько ценно.
Мы жили в вагончиках, комнатки у нас были метр на метр (метр на метр!), но это были самые уютные и тёплые… Вообще метр на метр в моей жизни! Мне кажется, я очень по этому времени скучаю. Год мы вот так прокатались — и это было прекрасно.
Про театр. В театр я попала вот в 2016 году, до этого я не работала в театрах. И тоже было очень много открытий — и хороших, и плохих.
Но сейчас, выбирая из телевидения, театра, цирка и кино… я бы, наверное, сказала, что я выберу театр. Потому что это всё-таки какое-то живое общение со зрителем происходит в моменте: когда ты выходишь на сцену, ты видишь этих людей здесь и сейчас. Ты видишь их реакцию и понимаешь её — она может быть как хорошая, так и плохая — но ты всё равно это проживаешь. И это такой отдельный вид удовольствия.
Поэтому для меня сейчас на сегодняшний день самое огромное удовольствие приносит театр.

Выступление для королевской семьи Иордании – это, безусловно, уникальный опыт. Каково было готовиться к такому событию? Чем оно отличалось от других выступлений?

Выступать для королевской семьи Иордании… ну, знаете, это было… Не могу сказать, что это было какое-то особенное выступление. Для меня каждое выступление особенное. Каждый раз, выходя на сцену, в кадр — неважно, куда — я всегда чувствую волнение. Для меня неважно, перед кем выступать. Понятно, что когда это огромный масштаб, волнение побольше, а в театре, возможно, поменьше. Но нет, не сказала бы.
Тогда мы этого не осознавали. Неважно, король и королева Иордании — нам было важно хорошо сделать свою работу, всё выполнить качественно. Мы к этому готовились, мы репетировали. Мы тогда сотрудничали с театром «Каракал», очень известным в арабском мире (они находятся в Ливане), мы делали эту большую программу. Причём я танцевала дуэтный танец с партнёром, мы танцевали танго.
И нам очень тщательно подбирали костюм, потому что нельзя было там что-то открыть. Нельзя было, чтобы была голая нога или голая рука. Поэтому, как я вспоминаю, я танцевала в каких-то брюках и каком-то там танцевальном купальнике, и что-то ещё было надето сверху, потому что нельзя было лишний раз оголить руку или ногу. Вот. Не было какого-то супершикарного костюма.
Я не могу сказать, что это было как-то осознанно — что вот мы танцуем перед королём и королевой Иордании. Сейчас я понимаю, насколько это было круто, масштабно и ценно. Вот тогда мы просто выполняли свою работу, которую должны были выполнить хорошо.
Не помню, чтобы прям был какой-то трепет от того, что это король и королева Иордании. Как-то просто делаешь свою работу в удовольствие. А сейчас, да, прочитав ваш вопрос, я понимаю, насколько это было ценно.

Сейчас вы преподаете на актерском факультете. Чему актеры могут научиться у танцоров, и наоборот, что танец может взять от драматического искусства?

Да, я преподаю на актёрском факультете. Очень люблю, очень люблю своих студентов. Вы знаете, я преподаю очень давно, а именно этот актёрский курс с заслуженной артисткой России Евгенией Гунновой мы ведём третий год. Вот это третий курс. И я за три года ни разу не ловила себя на мысли, что иду на работу и думаю: «Господи, как я не хочу туда идти». Ни разу у меня такого не было. И это такое удовольствие, когда ты идёшь на работу и хочешь туда идти — это прям дорогого стоит.
Так, чему актёры могут научиться у танцоров? Ну, во-первых, моё личное мнение: я считаю, что актёр, который не чувствует, не понимает и не знает своего тела, — не очень качественный, хороший актёр. Потому что тело всё равно может о многом рассказать. Если актёр будет стоять и рассказывать вам, а его тело будет «мёртвое», вы ничего не поймёте и никакую информацию он до вас не донесёт. Вы ему просто не поверите. Поэтому актёрская игра и тело — это абсолютно одно, единое целое. Поэтому я пытаюсь своих ребят научить чувствовать своё тело, понимать его. Да, они могут не очень классно танцевать, не очень круто, но они не хореографы. Они могут быть угловаты и какими угодно, но всё равно у каждого своя пластика. Она может быть разной, но она должна быть. И актёр в любом случае должен чувствовать, понимать, слышать и слушать своё тело — это однозначно.
Что танец может взять от драматического искусства? Опять же, скажу по своему опыту. Можно станцевать танец технически очень чисто и здорово, но ни у одного зрителя ничего не откликнется. А можно станцевать не очень технично, но настолько прожить свой танец, понимать, о чём ты танцуешь, для чего и зачем ты это делаешь… И это будет совершенно другой танец. Потому что, когда вы смотрите на танцующего человека, вы же не смотрите конкретно на то, какие движения он делает. Вы смотрите общую картину, и она вам или нравится, или не нравится.
И вот я считаю, что можно технически делать всё не очень круто, но если ты внутри проживаешь какую-то историю и пытаешься через тело донести её до зрителя — это откликается. А если ты просто с холодным сердцем, без эмоций протанцовываешь технически красивый и правильный танец — он получается пустым.
Поэтому как для танцора важна драматическая наполненность (чтобы он понимал, о чём он танцует), так и для актёра тело — это его инструмент (наряду с голосом), которым он доносит информацию до зрителя. Это моё личное мнение из собственного опыта.

Вместе с подругой – Анастасией Соколовой – вы создали проект «нАсок», в котором сочетаются микс танца и фитнеса. Что вас вдохновило, каким вы задумывали проект, и что он представляет собой сейчас?

Мы с Анастасией очень много лет назад вместе работали: ездили на гастроли, танцевали. Мы много прошли вместе. Потом судьба так распорядилась, что мы разъехались по разным странам. Прошло много лет, и так сложились обстоятельства, что Настя захотела приехать в Петербург (ей очень нравился этот город), и она приехала.
Вот мы с ней гуляли, и она говорит: «Ань, а если бы… вот я очень хочу сюда переехать жить, и давай что-нибудь придумаем». И мы сняли маленькое танцевальное видео на двоих — очень весёлое, задорное, классное. И как-то эту информацию мы отпустили в космос.
Единственное, что вечером, ну, не знаю, просто ради удовольствия (мне эта идея понравилась, я не думала, что это может вообще во что-то вылиться), я села и начала наши фамилии и имена соединять. И как-то мне придумалось вот это название из моей фамилии — Соколова — Носок. Я Насте говорю: «Насть, смотри, я придумала». Она говорит: «Ой, здорово, классно, супер». И это всё как бы затихло, потому что Настя уехала обратно в другую страну.
Прошёл год или два, и Настя всё-таки переехала жить в Петербург. Вот. Но мы не сразу начали что-то придумывать. Настя — танцовщица, она тоже профессиональная, но она перешла уже в фитнес: окончила колледж Вейдера, у неё была своя студия танцев и фитнеса. Она знает про фитнес всё. Поэтому она немножко ушла в другую сферу, а я осталась в танцах.
И она говорит: «Давай соединим мой фитнес и твои танцы. Мне кажется, это будет здорово». Тем более я вот переехала в новую страну, и одной это всё сложно. Я бы не пошла в новый проект одна. То есть вот Настя у нас такой бронепоезд, зажигалка, огонь — это она всё завертела, закрутила.
И мы стали потихонечку собираться и придумывать план действий. Мы начали ставить танцы с элементами и танцев, и фитнеса — просто для себя. Мы не прописывали никакую бизнес-идею, не знали, сколько хотим зарабатывать денег. У нас просто была идея: мы хотели работать вместе. И мы вот потихонечку стали это делать.
И сейчас у нас этот проект — танцевальный фитнес «нАсок» — он очень молодой, мы только его развиваем. Мы пробуем как-то его продвинуть. Но вот девчонки, которые к нам приходят, им очень нравится, они в этом остаются.
Мы с Настей получаем огромное удовольствие от того, что мы делаем. Я очень надеюсь, что это вырастет в какую-то масштабную и очень крутую историю, потому что это правда — этот проект того стоит. Мы с Настей большие профессионалы с огромным опытом.
И очень бы хотелось набрать команду мечты и просто делать то, что мы любим, с удовольствием. Потому что спорт и танцы могут быть в удовольствие! А не обязательно идти в зал и качаться — это тяжело и сложно. А так получается: ты танцуешь и в середине танца делаешь такие фитнес-упражнения — и это не так сложно. В танце весело! И у нас очень хорошая атмосфера на занятиях.
Ну, потому что мы сами от этого получаем огромное удовольствие. Мы сами это всё протанцовываем, сами делаем вместе с девчонками все движения.
Поэтому я желаю нашему проекту с Анастасией Соколовой огромных успехов! И чтобы как можно больше людей о нас знали, приходили к нам и тоже получали с нами такое же удовольствие от того, что мы делаем.

С вами занимаются ученики с разным уровнем подготовки. Что важнее для вас на занятиях: идеальная техника, эмоциональная отдача или что-то еще?

Да, мои ученики — абсолютно с разным уровнем подготовки. У меня есть студенты актёрского факультета, есть абитуриенты, которые только собираются поступать в актёрские вузы, есть прекрасные женщины, которые занимаются соло-латиной, и есть те, кто занимается индивидуально или в группах. И, конечно, возрастная категория очень разная.
Что для меня важнее всего на моих занятиях? К технике я отношусь очень серьёзно, для меня это важно, безусловно. Я всегда на занятиях рассказываю, как делается каждое движение — от кончика пальца на ноге до макушки и волос. Я объясняю абсолютно всё: нога, стопа, бёдра, где находится корпус, руки. Но это — как база. Если ты не знаешь, как технически выполняется движение, ты не сделаешь его в полную силу.
Но для меня гораздо важнее — это эмоциональная отдача. Потому что, если ты просто технически исполняешь движение, оно пустое. Оно неинтересное и не цепляет. А если ты в это движение вкладываешь свою эмоцию — неважно, какую, какое у тебя сейчас настроение или какой период в жизни — ты можешь вкладывать злость, обиду, всё что угодно. С каким настроением пришёл на занятие, то и вкладывай. Ты можешь это вытанцевывать.
Я даже прошу своих учеников (в том числе с Настей) выражать свои эмоции всеми возможными способами: выдыхать, выкрикивать, не зажимать рот. Потому что очень многие люди в момент танца буквально перестают дышать и зажимают рот.
Так вот, для меня важны и техника, и эмоция. Ну и, конечно, у каждого есть своя эстетика и своя пластика. Когда я вижу, что мой ученик предлагает что-то своё и добавляет свою манеру к моим движениям, я говорю: «Супер-класс, оставляем!». Если хочется сделать что-то по-своему — я только за. Я не могу впихнуть свою пластику в другого человека. Поэтому если у человека идёт какое-то другое движение или свой эмоциональный посыл — я буду только рада, я это приветствую.
Я считаю, что техника и эмоция должны присутствовать в любом танце, в любом движении. Даже в танцевальном фитнесе и даже в спорте.

Наверняка к вам приходят и те, кто никогда не танцевал. Удается ли помочь взрослым людям преодолеть психологический барьер и поверить в себя?

Вы знаете, у меня было немножечко такое удивление, я даже могу сказать, шок, когда я стала преподавать, особенно у женщин, например, в группах соло-латины. Для меня было очень… Открытие, что очень многие женщины, к сожалению, очень строго и плохо к себе относятся. Это прекрасные женщины, красивые, разных возрастов.
У меня ученики — от абитуриентов (ну да, с 15 лет) и до… У меня была ученица, которой было 73 года на тот момент, когда мы танцевали. Вы знаете, это была самая прекрасная ученица. Потому что в свои 73 она уже всё поняла. Ей было всё равно, запомнила она движение или нет. Она настолько делала это в удовольствие, что мы все смотрели. А у меня были девчонки — тридцать плюс, сорок плюс, пятьдесят плюс — и мы все смотрели на неё и говорили: «Господи, Люда, вы просто наш пример!». Она неважно выучила движение, могла делать шаги неправильно. Но она настолько делала это в удовольствие, что это просто… невозможно было оторвать от неё глаз. Это опять же к тому вопросу, что важнее: техника или эмоциональная включённость.
Так вот, удаётся ли помочь взрослым людям преодолеть психологический барьер? Вы знаете, я к этому стремлюсь. Ну, наверное, всё-таки я притягиваю тех людей, которым я могу что-то дать. Когда ко мне приходят женщины на занятия, я пытаюсь как-то донести до них, что они прекрасны. И что даже если у вас что-то не получилось — не страшно, планета от этого не остановится. Что вы уже можете позволить себе всё что угодно.
Вот этот страх ошибки очень у многих женщин: «Если я ошиблась — это крах, это ужас, это позор». И я на своих занятиях пытаюсь преподнести информацию так, что если вы ошиблись — это вообще ничего страшного в этом нет. Вы все прекрасны. Продолжаем танцевать дальше.
И ещё для меня важно на моих занятиях, чтобы ученицы получали от этого удовольствие. Понятно, что вначале мы учим шаги, технику — куда ручка, куда ножка. Но потом я стараюсь сделать так, чтобы девчонки (я их так называю, неважно, сколько им лет — 30 или 75) получали от этого кайф.
В основном женщины приходят, танцуют у меня какое-то время, а потом идут дальше. Я отдала им всё, что могла, и они идут дальше танцевать в другие школы. Ко мне приходила одна женщина, у неё вообще было очень сложно: она не могла сделать шаг. Для неё было сложно даже сделать шаг танцевальный. А если ещё добавить руку — это вообще было невозможно. Но вот постепенно-постепенно мы её растанцевали. И она, почувствовав себя уверенней, пошла дальше танцевать в танцевальные школы. И я была очень рада, потому что я сделала всё, что могла. И женщина пошла дальше, уже уверенная в себе, продолжать танцевальный путь, а ей было уже 45 с плюсом. Это прекрасно.
Кто-то остаётся со мной до года и больше. И это уже есть у меня — ученицы, которые приходили ко мне зажатые и неуверенные, боялись сделать шаг. А теперь они просто кайфуют от того, что они танцуют, и им неважно: ошиблась — ну и ничего страшного, сейчас второй раз станцуем, я сделаю правильно.
Поэтому мне кажется, что мне удаётся помочь женщинам поверить в себя. И я этим горжусь, я рада, что у меня это получается.
Но бывают случаи, когда нет. Бывает так, что женщина настолько всё равно боится ошибиться… Я даже иногда говорю: «Вы знаете, я не в силах вам помочь. Мне кажется, как бы… ну вот всё, что я могла, я сделала». Вот такое тоже бывало, но крайне редко.

Какой главный совет вы даете своим ученикам, которые мечтают о большой сцене, но боятся сделать первый шаг?

Какой главный совет я даю своим ученикам? Вы знаете, я тоже, в силу своего опыта, выработала свой совет для учеников и для себя тоже, в первую очередь. Потому что я начала это сначала советовать своим ученикам, а потом думаю так: «Аня, ну вообще-то, вот, ты сама советуешь, а сама ты своему совету-то придерживаешься?». И стала ему придерживаться.
Но скажу так: страх никуда не уйдёт. В любом случае, вы будете бояться. Я волнуюсь каждый раз, выходя на сцену, неважно, какая это сцена: маленькая или большая, три человека зрителей или десять тысяч — для меня это всегда волнительно. Поэтому даже своим ученикам, всем, я говорю:
«Друзья, страх никуда не уйдёт, вы всё равно будете бояться. Ну, давайте так: мы боимся и делаем. Ничего! Никаких «но»».
Мы боимся и делаем. Поэтому я стараюсь тоже этого придерживаться. Иногда говорю себе так: «Да, мне страшно, но мы боимся и делаем».
Вот такой у меня призыв и совет для всех. Может, кому-то это тоже поможет. Вот своим студентам я именно так и говорю, и себе в том числе тоже.

Вы – артистка балета петербургских театров. В чем, на ваш взгляд, особенность именно петербургской балетной школы?

Да, я артистка петербургских театров, но к классическому балету — не знаю, к счастью или к сожалению — я не имею отношения. У меня не балетное образование: я занималась бальными танцами. А в репертуаре петербургских театров есть множество направлений — от вальсов и канкана до современных постановок.
Вот к балетной школе я отношения не имею. Я считаю, что это адский труд, и, честно говоря, никогда не хотела заниматься балетом. И никогда бы не хотела, чтобы моя дочь пошла по этому пути. Хотя моя дочь танцует — и танцует очень круто — но она занимается современным танцем, контемпорари. Это не такой жестокий спорт и не такое травмоопасное искусство, как балет.
Но, как подсказывает мне моя коллега (тоже педагог и хореограф), всё-таки Петербург отличается тем, что этот город пропитан искусством. Сюда едут все — даже туристы — и каждый хочет попасть в театр. Неважно, театр ли это балета, оперы или просто эстрады. Город просто дышит искусством. И неважно, балет это или эстрадное искусство, или цирк — здесь всё прекрасно.

Раскройте секрет, как обычно рождаются хореографические постановки – это спонтанный порыв или долгая работа с материалом?

Я всегда считала, что я не хореограф, потому что думала, что нужно быть или очень гениальным постановщиком, или не быть им вообще.
Но обстоятельства так складывались, что всё-таки мне пришлось ставить хореографические номера. Это могут быть и номера для абитуриентов для поступления в театральные вузы, и свадебный танец, и постановки к спектаклю — вот, например, на актёрском факультете, где я преподаю. Разные-разные.
Я всегда отталкиваюсь от музыки. То есть меня вдохновляет музыка. Я могу просто прослушивать музыку, и если меня уносит в какие-то фантазии, я начинаю придумывать рисунок, какие-то движения — что-то у меня там всплывает. То есть я всегда ставлю, отталкиваясь от музыки.
Это может быть какой-то творческий порыв: ты что-то придумал, к сожалению, не записал. Это творческий порыв, и ты что-то быстро придумываешь, потому что музыка тебя вдохновила. А иногда бывает, когда ты уже начал ставить номер, и какой-то кусок дальше по музыке тебя просто не трогает. И это просто какие-то муки происходят — ты не можешь ничего придумать, ничего в голову не идёт, в ноги ничего не идёт. И это может длиться долго.
И тогда это нужно оставить в покое и вернуться к этому чуть-чуть попозже. Или просто дать возможность ребятам поимпровизировать — и кто-то что-то предложит. У тебя опять возникнет вдохновение.
Но я в своих хореографических (не могу сказать, что гениальных) постановках, но в своих номерах я в первую очередь отталкиваюсь от музыки. Меня вдохновляет музыка.

Некоторое время вы успели поработать в цирке. Как этот опыт изменил отношение к телу и своим возможностям?

Да, в цирке я успела поработать в цирке в Европе и в цирке Чинизелли. Сейчас, вот, я как раз на маленьких гастролях в цирке «Питомец». Всё-таки цирк не отпускает меня, он периодически приходит в мою жизнь, и это прекрасно.
Я не делала никаких акробатических цирковых номеров. Я всё-таки в цирке работаю артистом балета, танцую. Вот, например, когда я работала в цирке Чинизелли, мы работали с Гончаровыми. Они, Гончаров Владислав Викторович, как и я, дрессировщик львов.
Когда у нас были новогодние ёлки по три шоу в день, мы, конечно, приходили в девять утра в цирк и уходили оттуда, я не помню уже, во сколько, в десять вечера. И когда ты между шоу, что ты будешь делать? Ну, посидел ты, отдохнул. Вот и Гончаровы всей семьёй занимались кроссфитом. То есть они на манеж прямо выходили — все цирковые артисты в перерывах на манеже тренируются. Нет такого, что они отработали и пошли дальше гулять. Нет, цирковые артисты выходят каждый день в манеж и каждый день тренируются. Это прям аксиома такая.
И вот Гончаровы, прекрасная семья, занимались кроссфитом, и мы с моей коллегой тоже. Нам было скучно сидеть, и мы сказали: «А можно, мы тоже с вами будем этим заниматься?» И мы между шоу они нас гоняли, сами занимались и нас гоняли. Первое время, конечно, это было очень тяжело, просто невозможно.
Потом я помню, как Владислав Викторович заставлял нас лезть на канат. А я как-то… я не помню, чтобы мы в школе лазали по канатам или это было давно. Я просто не могла, а он стоял, знаете, как будто я чувствовала себя его львом. Он говорил: «Лезь!» Я говорю: «Я не могу!» Он: «Лезь, ничего не знаю, давай!» У меня руки отваливаются, я думаю: «Я сейчас упаду вообще». В общем, это было жутко, страшно и очень сложно.
Вот так мы занимались между шоу кроссфитом. Потом, когда Гончаровы уехали дальше колесить по России со своими прекрасными цирковыми представлениями, я осталась в Петербурге. Я потом ходила в спортзал, купила себе абонемент и училась лезть на этот канат. И я всё-таки научилась это делать! Я записала видео и говорю: «Владислав Викторович, я это сделала!» Вот я научилась лазать по канату, теперь я умею это делать.
Вот такая была история. Когда мы работали в Европе, это был очень крутой опыт, потому что в цирке работали люди со всего мира: из Польши, Мексики, Германии, Австрии, Италии. Было очень много национальностей, и это было здорово! Мы все общались: кто-то на русском, кто-то на английском. В общем, на всех языках. Опять же, язык тела понимают все. Даже если ты не можешь выразить словами, ты можешь показать телом всё что угодно, и человек тебя поймёт.
И вот это, конечно, вот эти международные прекрасные отношения очень сплачивают. Это было очень здорово! А так, чтоб я какие-то акробатические элементы делала — нет. Вот только научилась лазать по канату!

Кто из великих хореографов или артистов прошлого и настоящего является для вас ориентиром? Чей стиль вам близок или, наоборот, вызывает желание спорить?

Я не могу сказать, что у меня есть какой-то ориентир или кумир из хореографов прошлого, будущего или настоящего. Но могу рассказать о Романе Горбачеве, который взял меня в свою команду, когда я ещё училась в университете. Я ему за это очень благодарна, потому что Рома привил мне дисциплину и профессионализм. Он слушал музыку до малейших акцентов, которые не слышал никто, и всегда приходил на тренировки, говоря: «Послушайте, тут акцент». Мы такие: «Нет, ну, слушайте». Он настолько профессионально подходил к своему делу, что это стало частью нас.
У нас были очень крутые номера, и мы работали с Ромой на телевидении, с певцами, снимались в клипах и рекламах. Я танцевала с ним дуэт перед королевой Иордании — это было танго. Все эти номера ставил Рома, и это привило мне вкус и профессионализм. У нас были тренировки по четыре часа, и он всегда вычищал наши танцы до каждого пальчика. Мы до сих пор дружим, и эта команда стала для меня второй семьёй. Рома для меня был ориентиром, и я считаю его гением.
Когда мне говорили поставить какой-то номер, я думала: «Вот блин, но Ромка — гений, а я-то нет». Но обстоятельства складывались так, что мне пришлось ставить, и теперь, спустя годы, я отношусь к этому проще.
Также я восхищаюсь Дарьей Вергизовой, хореографом и постановщиком из Петербурга. У неё свой театр современного танца, и это действительно искусство. Я восхищаюсь Дашей как хореографом и педагогом. Она открыла детскую студию, и когда я об этом узнала, сразу спросила у своей дочери: «Настя, хочешь попробовать танцевать у Даши?» Она сказала: «Да, мам, хочу». И вот уже шестой сезон моя дочь бежит туда с удовольствием. Я рада, что так случилось, и если отдавать свою дочь в танцы, то только в такие профессиональные руки, как у Даши.
Меня огорчает, что в нашем современном мире каждый второй человек считает себя педагогом и преподаёт в какой-то студии. Везде открываются танцевальные студии, где преподают люди, которые ни дня не отучились этому. Для меня это боль. Хочется, чтобы танец был профессиональным, качественным и про искусство, а не просто про бизнес и зарабатывание денег. Преподавать должны те люди, которые к этому имеют отношение.

Что для вас значит «настоящая школа танца» – это техника, дисциплина или что-то большее, например, воспитание личности?

Настоящая школа танца для меня — это огромный, огромный труд. Это и техника, и дисциплина, и эмоциональная наполненность. Это и больные колени, больная спина, больная поясница. Это преодоление боли, лени — это труд, повторюсь, огромный, ежедневный труд.
И ещё говорят, что сцена лечит. Да, это можно сказать про танец. Я танцую везде, и меня, правда, сцена лечит. Тебя может прихватить, защемить, ты можешь еле-еле идти, но ты всё равно идёшь. У тебя спектакль, и ты просто не можешь не прийти. Ты идёшь, тебе делают укол, ты можешь выпить кучу обезболивающего, но ты выходишь на сцену. И на сцене ты забываешь, что у тебя что-то болит, что ты себя плохо чувствуешь. Ты полностью наслаждаешься тем, что происходит, в данном случае — танцем. А уже за кулисами ты вспоминаешь, что ты обычный человек: у тебя всё болит, тебя зажало, защемило, и у тебя больные колени, и хвост отваливается, и всё ломит.
У меня был такой случай на телевидении. У нас был прямой эфир, и понятно, что ничего не отложить. Всё идёт по таймингу. У нас был номер, мы танцевали босиком. Я почему-то побежала — наверное, торопились из гримерки на сцену — и наступила на огромный шуруп, который вошёл мне в пятку полностью. Я добежала до сцены, понимаю, что у меня в пятке шуруп, и я просто его вытаскиваю. Оттуда идёт фонтан крови. Мне, естественно, поприносили кучу салфеток, но отсчитывают время: сейчас начинается номер, прямой эфир, ничего не сделать. Я выбрасываю эти салфетки и иду в танец.
Честно, я не чувствовала ничего: ни боли, ни того, что идёт кровь. Я была настолько включена в танец, что мне было всё равно. Я не знаю, как это работает, но ты в моменте забываешь обо всём. Потом, когда мой партнёр увидел это всё (мы выходили с разных сторон), он сказал: «Блин, Аня, я вообще… Я даже представить не мог. По тебе вообще было не видно! Ты так танцевала». Он был в шоке от того, что я танцевала с дырой в пятке, из которой хлестала кровь.
Я уже за кулисами ощутила жуткую боль. Мне всё это обрабатывали, заклеивали пластырями. И всё равно эфир продолжался. Я ходила на сцену. Понятно, что наступать на пятку я не могла, но это было уже второстепенно.
Поэтому для танцовщика танец — это его жизнь. Он не может по-другому. Это наслаждение, это удовольствие, это огромный опыт и большой труд — вопреки всему.

Фотографии предоставлены героем публикации.