Анастасия Ширшина

«Самая яркая для меня работа — трёхминутное «Танго»»

Анастасия (Ася) Ширшина — петербургская актриса, более 20 лет служащая в театре «На Литейном». Приверженность классической театральной школе сочетается в ней с поиском новых форм, что видно по ее работам в независимых проектах и моноспектаклях.

Анастасия, ваша мама – педагог по скрипке, папа – актер. Близкие пророчили вам будущее в театре и кино или наоборот были против творческой профессии?

Да, мои родители творческие, учились они в одном институте культуры во Владивостоке. Мама – скрипачка, папа – актёр. Родители познакомились во Владивостоке, и здесь же родилась я. Переехали потом в Новокузнецк на родину мамы, где я провела все детство до окончания школы. Папа работал в Новокузнецком драматическом театре, сейчас он уже заслуженный артист Ростовского драматического театра. Родители не отговаривали меня от творческой профессии – я занималась и скрипкой в музыкальной школе, и актерским мастерством в театральной студии при театре, аналогов ей не было. Другое дело – родители решали, кто победит. Окончив девятый класс и музыкальную школу, я приняла решение, что в музыкальное училище не пойду. Ведь я еще в три года, когда первый раз вышла на сцену, решила стать актрисой. Был вопрос: куда поступать? Папа советовал Петербург. Так и получилось. Интересно, что, когда папа учился в институте, к ним приезжал Зиновий Яковлевич Корогодский, который пригласил папу к себе на курс. Но на тот момент родилась я, и с младенцем переезжать было проблематично. Папа не поехал. За него поехала уже я.

В Санкт-Петербург вы переехали из Новокузнецка. Почему выбрали именно культурную столицу России, и насколько тяжело дался переезд?

В Санкт-Петербург мы приехали впервые с мамой – на поступление. Уже заканчивались консультации, и опасно было ехать – к концу июня мастера уже, как правило, знают, кто будет учиться у них на курсе. Я поступала только в Санкт-Петербург и только в СПбГАТИ на любимую Моховую. Я была в Москве часто, Риге, Новочеркасске, Новосибирске – меня ими было не удивить. Но когда я приехала в Петербург, то влюбилась в него сразу, бесповоротно. Для меня было важно количество воды в городе – каналы, Нева, залив. Я сошла с ума от красоты и поняла, что хочу учиться и жить только здесь. Переезд мне дался просто: собрала чемодан и поехала. Но, конечно, до этого прошла три круга ада поступления. Я не могу сказать в отличие от друзей, что меня брали в несколько мастерских сразу. Нет. Не брали. Я благодаря счастливой звезде понравилась Григорию Михайловичу Козлову, и он взял к себе на курс, где я проучилась год, а потом приняла решение поступать к Вениамину Михайловичу Фильштинскому, который набирал на следующий год. Я благодарна обоим мастерам, они в меня много вложили и то, что я умею, благодаря моим учителям. Мой переезд дался трудно моей маме. Я не представляю, как она осмелилась отпустить меня в 2000 году за 4000 км. Никакой мобильной связи – только стационарный телефон в общежитии, телеграф, письма, посылки, бандероли. Так мы общались и подавали о себе весточку. Конечно, родители очень помогали.

Вы – ученица Вениамина Фильштинского. Из его мастерской вышли Константин Хабенский, Михаил Пореченков, Ксения Раппопорт… Насколько легко и интересно было учиться у мастера, и что вам нравилось в его стиле педагогики?

Мой мастер Вениамин Михайлович Фильштинский потрясающий учитель, фантастический человек. Я могу сказать, что у нас в институте наша мастерская – лучшая. Но есть и другие интересные мастерские и педагоги. Я с гордостью говорю, что являюсь ученицей Вениамина Михайловича. Что мне нравится в стиле его педагогики? Во-первых, это неугомонный человек, посвятивший всего себя театру, открытиям в педагогике. Он не отступает от этюдного метода ни на шаг, совершенствуя его, находя новые нюансы. Когда мы приходим посмотреть на открытые занятия или День мастерской, замечаем, что все поменялось. Мастер не стоит на месте, включает в процесс обучения видеонаблюдения. Он современен и общается с молодыми ребятами на их языке. Благодаря Вениамину Михайловичу я научилась учиться, быть недовольной результатами, желанию идти вперёд. Как и Юрий Андреевич Васильев, замечательный педагог по танцу, вложил в голову, что хореографический станок – совершенство недостижимое. Также и с актерским мастерством – ты должен совершенствоваться, не переставая. Другое дело – когда ты проработал много лет в театре, у тебя уже есть свои дорожки, свои открытия и методы, и поэтому учиться и доверять новому педагогу или системе сложно. Приходится проверять на практике, насколько работает то, чему ты научился. На сцене ты должен мыслить, воображать и создавать мир героя или мир, который окружает героя. Мастер научил подбирать слова, которые эмоционально на тебя воздействуют, помогают. Не «Какую я ставлю задачу перед героем?», а «Чего мой герой хочет?» – это по-человечески, и такого много в школе Вениамина Михайловича Фильштинского. Еще он научил не выключать ощущения, не заниматься игрой на сцене или с партнёром, а создавать воображаемое пространство, делать его реальным через физические ощущения, которые ты вспоминаешь из жизни. Ощущения холода, голода, болезни, жары, бани – простые вещи, которые насыщают жизнь твоего героя, чтобы его мир не был пустым. Тогда и текст будет органичным. А ещё у нас на курсе была потрясающая команда педагогов. С нами работали мастера мирового уровня. И я благодарна Вениамину Михайловичу за то, что у нас на курсе был педагог по сценической речи Юрий Андреевич Васильев. Он привил мне любовь к сценической речи, и я пытаюсь теперь преподавать сама, продолжая его идеи и видение того, каким должен быть театр и каким – артист.

Почти 20 лет вы служите в театре на Литейном. Каким был этот театр, когда вы только переступили его порог, как он менялся, и каким видит его зритель сейчас?

Театр «На Литейном» – мой основной, сюда я пришла по окончании института. Конечно, за 20 лет он несколько раз поменялся. Я пришла в театр, когда им руководил Александр Владимирович Гетман, к сожалению, его уже нет с нами. У нас несколько эпох было. Роман Владимирович Смирнов поставил пять спектаклей, в трех из них я участвовала. Это была трилогия. «Квартирник» и «День города» идут до сих пор. Спектакль «Жар», к сожалению, не играем, у нас погиб главный актер спектакля, и мы решили, что не согласны с тем, что незаменимых людей в театре нет. Нам хотелось сохранить память о той истории. Это движение рок-н-ролла, вокальный театр, была возможность приобрести навыки работы с микрофоном, с живыми музыкантами. Замечательные песни и смелые, азартные, наотмашь спектакли! Игорь Николаевич Ларин – тоже интересный режиссёр. До сих пор мы играем «Пиковую даму», моя роль в спектакле – Лиза. Наверное, последний сезон мы его играем. Ключевой спектакль в моей судьбе – «Соната для троих», где я играла медсестру Альму. Воспоминание у меня яркое! Спектакль красивый, поэтичный. Сейчас эпоха Сергея Анатольевича Морозова. И тоже театр меняется под его руководством. Поменялись репертуарная политика и зритель. Мы стали много гастролировать по городам России, в частности Ленинградской области. У нас много театральных форумов, фестивалей, других мероприятий просветительского характера. Судьба у театра интересная.

Считается, что работа в театре – это служение. Что это значит сегодня, и должен ли, на ваш взгляд, актер «принадлежать» одному театру или он может искать разные пути развития, и почему?

Конечно, я принадлежу еще к тем динозаврам, которые полагают, что в театре нужно служить, а не работать. Я продолжаю династию от папы, я с детства в театре, я видела актеров, которые жизнь свою кладут на алтарь искусства. Есть такое выражение: «Театр – это храм. Храм, храм – и нет человека». В этом есть горькая правда. Но почему я себя называю динозавром? Все поменялось очень сильно. Даже структура театра. Как ты можешь служить, работая по контракту? Как я могу отдать жизнь театру, когда знаю, что через три года со мной могут не продлить договор? И, конечно, актеры предпочитают разные театры и сотрудничество по договору. А между театром еще съёмки и будьте любезны составлять расписание так, чтобы артист мог работать и зарабатывать. И тогда, конечно, ни о каком служении речь не идёт. Мы уже не бродячие артисты. Это бизнес. Мне в таком ритме сложно. Я не успеваю быть и в кино, и в театре. Моя судьба и мое служение сосредоточено на одном театре. Вот такая я консервативная. А может, ленивая и несовременная в современном мире. Мне важно, чтобы в театре у меня была своя гримёрка, стол, стул, вещи. И я знаю, что в любой момент могу в театр прийти, что-то порепетировать, что-то уточнить, просто выйти из мира, социума и побыть в пространстве, которое позволяет вспомнить, кто я есть на самом деле.

Вы были заняты в спектаклях мастерской АСБ, театров «Цехъ» и «Приют комедианта». Менялся ли при этом характер и стиль вашей работы?

И в АСБ, и в «Приюте комедианта» давно ничего не играла. В театре «Цехъ» занята в двух постановках, в частности 20 лет играю моноспектакль «Петербургская чертовня», который посвящен жизни и творчеству Анны Андреевны Ахматовой. Его мы сделали с Юрием Андреевичем Васильевым на последнем курсе института.
Я остаюсь той же. Но материал диктует свои правила. Будь то глубокий поэтический или военная драма с большим количеством партнеров, с множеством нюансов световых, декораций. В государственных репертуарных театрах ты – часть машины. И в любой момент спектакль или тебя в нем могут заменить. Спектакли на камерных сценах, в маленьких театрах, негосударственных – это штучный товар, уникальный, повторить роль невозможно, ты незаменим. У каждого театра – свой зритель. Когда ты разговариваешь с разными людьми, то выстраиваешь свой диалог так, чтобы тебя услышали и поняли.

Интересным оказался благотворительный спектакль «Девушка и кентавр» по пьесе Игоря Шприца. В чем особенность этой работы?

Спектакль «Девушка и Кентавр» появился сильно раньше повестки инклюзивного театра. Это блестящая идея и невероятные труды и усилия Геннадия Волноходца, филолога, поэта, артиста. Он собирал вокруг себя то одних актеров, то других. Я пришла в спектакль на пробы. Я – пятая, с кем репетировали пьесу. И мы играли спектакль на малой сцене театра Ленсовета, ездили в Москву, были в лонг-листе «Золотой маски». Но тогда еще не было понятно никому из государственных деятелей, чиновников, что делать с инклюзивным театром, для чего он нужен и как это преподносить зрителю, тем более продавать ему билеты. А сейчас целое направление такого театра есть! И у спектакля была бы абсолютно другая судьба, если бы он появился позже. Я играла в этом спектакле два года, и дальше поняла, что не могу совмещать занятость в театре с этим проектом. У меня просто не хватало времени. <…> Спектакль на двоих, место действия – больница. В центре действия оказываются мужчина с ДЦП и балерина после травмы позвоночника. Она на инвалидной коляске, у неё отказали ноги. Между парой завязывается авантюрный сюжет, предмет спора – операция, которая дала бы возможность прожить «нормальную жизнь» либо ему, либо ей, и какова цена операции. У Геннадия Волноходца действительно ДЦП, что не мешает ему писать стихи и заниматься искусством.

Сейчас вы ездите с концертами по госпиталям и в ДНР. Что вы чувствуете, выступая перед бойцами?

Чувство благодарности и ощущение, что то, чем мы занимаемся, несоизмеримо с тем, что делают сейчас настоящие герои. И не только солдаты. Я имею в виду простых людей. Оставаться в Донецке, Мариуполе и продолжать жить, работать, любить, растить детей – это подвиг. По-другому смотришь на свою жизнь, бытовые неурядицы, многое становится неважным. После пандемии произошло переосмысление ценностей, что-то встало на свои места, а затем снова посыпалось. Начались военные конфликты, и мир разделился на много частей, и этим частям сложно существовать в одном пространстве. Что хочется сделать в моменте? Обнять и сделать хоть что-то, что ты умеешь, хорошо, принести радость, свет душе человека, чтобы посмеялись, поплакали, испытали теплые эмоции, человеческие. Некоторые люди даже не были в театре, не знают, что это такое, и первый раз они видят театр через тебя, через твой концерт. И вдруг они ощущают момент присутствия в жизни чего-то другого, чего-то большего, чем бытовая жизнь.

Зрители вас знают и по кинокартинам. Над какими ролями работать было интереснее всего?

Киноролей у меня немного, каждая интересна по-своему. Работа в полнометражной картине – это одно. Работа в сериале – другое. И существование другое перед камерой. В каждой роли было что-то интересное и новое для меня. Кино для меня не стало рутиной. Это для меня чудо встречи, открытия, приобретения новых навыков. Я каждый раз узнаю что-то новое: что можно, а что категорически нельзя делать в кадре. Когда ты студент, с тебя спрос небольшой. А когда попадаешь в кадр, ты должен все уметь и знать. Самая яркая для меня работа – трёхминутное «Танго „Камиза“» Никиты Рождественского. Опыт невероятный! Мы снимали на пленку неделю. Это павильонные съёмки со светом, дымом. Каждый кадр пристраивался до взмаха ресниц. И это было общее сочинение. Другая работа – «Русский ковчег» Александра Сокурова. В фильме снималась половина Петербурга, и я в том числе. У меня был небольшой эпизод в мазурке, которую мы репетировали целый месяц. Воспоминания удивительны. Снималось это все в один день одним кадром. Подготовка была колоссальная. И мы были вызваны в 6:30 в Эрмитаж на грим, примерку костюмов. И когда приехали, увидели актеров, которые спали на лавках в залах в костюмах, гриме, с причёсками. Непередаваемо! Благодаря работе над картиной удалось увидеть так близко мэтра Валерия Гергиева, который дирижировал оркестром. Это было чудом, масштаб которого я, 18-летняя девчонка, не понимала. К тому же, это были мои первые съёмки и казалось, что дальше – больше (Смеётся.). Кинокартина «Довлатов» тоже интересна. Небольшой эпизод мы снимали день. В большом кино есть процесс: неторопливый, очень дорогой, внимательный со стороны режиссёра к актерам, актеров друг к другу. Есть возможность попробовать одно, второе, третье, снять несколько вариантов и выбрать нужный на монтаже. Кино – это ответственность и невероятный контроль над собой. Театр – порыв, полет творчества.

Особо стоит выделить роль киномеханика в фильме «Довлатов». Что привнесли в образ вы, а что – задумка режиссера Алексея Германа?

Для меня это огромное удивление каждый раз, когда мне говорят: «Мы тебя видели в кино». Спрашиваю: «В каком?», ожидая услышать название сериала. Но большинство видит меня в «Довлатове». Удивляюсь, как меня умудряются разглядеть за три секунды. Это чудо! Что привнесла в образ? Я на тот момент часто бывала на студиях звукозаписи и видела звукорежиссёров, застывшие спины над кнопками, глаза, которые сверлят экран, уши на макушке. И, наверное, здесь соединились насмотренность с предложением режиссёра сыграть эту роль. Мой жизненный опыт помог создать убедительного человека, персонажа в кадре. Интересно, что в сценарии все было совсем не так. Не было звукорежиссёра, а была сидящая за столом женщина в возрасте, которая пьёт кефир, ест борщ и кивает головой, мол, Бродский сидит там. Я тогда еще удивилась, почему выбрали меня. Думала, будут делать сложный грим. Позже мне объяснили, что режиссёр сочиняет фильм в процессе, и сценарий сильно меняется. Буквально в день съёмок у меня появился новый текст, новый персонаж. Сложностей не было. Я не могу сказать, что мы много репетировали. Только на озвучании Алексей Алексеевич Герман спросил: «Что происходит? Можно ли, пожалуйста, также, как и во время съёмок, органично, по-человечески, нормально произносить текст? Что вы мне здесь разыгрываете?». Ему нужны были максимальная естественность и правда.

Вы снимались в сериалах, например, «Великолепной пятерке». Что помогло сыграть двух героинь, пусть и в разные годы?

Не знаю, могу ли раскрыть секрет, но в «Великолепной пятёрке» я в разных сезонах сыграла разных героинь. В одной серии – мать, у которой украли приемного сына. В другой – руководителя музыкального ансамбля, скрипачку. Нужно сказать, что сезоны разделяло года три или четыре. И роль у меня была на серию – был шанс создать героиню, которая не будет похожа на предыдущую. Что помогло? Сюжет. Это женщины с разной судьбой, разными желаниями, мышлением.

Многие сферы сегодня испытывают кризис, и кино – не исключение. Как актерам все-таки находить работу?

Кризис существует всегда. Мы сравниваем нынешнее время с моментами из прошлого и думаем, что «тогда был взлет, творчество». Когда начинаешь разбирать, расследовать различные моменты, понимаешь, что и тогда было трудно, и тогда не давали снимать, играть. Нужно перестать жаловаться и ждать, что тебя позовут, на тебя обратят внимание, о тебе вспомнят. В современном мире легко найти контакт человека, который мог бы тебе помочь. Я имею в виду кастинг-директоров, ассистентов по актёрам. Молодым людям легче сейчас, чем старшему поколению. У старших есть профессиональная гордость, и они больше склонны думать, что их должны позвать. А молодёжь ищет, рыщет, знакомится, открывает ногой дверь. Я не могу сказать, что им это легко. Нет. Но это тоже навык общения в профессиональном кругу. Старшие не могут смириться с переменами и ждут, что будет как раньше. А как раньше, уже не будет никогда. Нельзя сидеть на месте, ждать, жаловаться. Важно получать навыки монтажа, фото- и видеосъёмки. Надо быть самому себе администратором. Хорошо соображать, как устроен интернет, сайты, актерские базы. Не стесняться о себе заявлять, приглашать на спектакли. Вода камень точит. Не могу сказать, что я своим советам следую. Знаю одно: проскочить можно на скорости. Как в «Алисе в Зазеркалье»: бежишь изо всех сил только для того, чтобы остаться на месте, а для того, чтобы перескочить на следующую клетку, нужно приложить еще больше усилий. К сожалению, эти усилия крадут творческую составляющую. Ты прошел кастинг, познакомился с командой, тебя одобрили на роль, и уже на съёмки сил нет. Голова кругом – и ты не можешь переключиться с роли администратора и продюсера в свое непосредственное предназначение – актерское. Театр там, где находится актер. Я. А съёмки… Если есть они в моей жизни – хорошо. Нет? Будем заниматься искусством.

Трудно не только пройти кастинг – трудно на него попасть: слишком большая конкуренция. Порекомендуйте молодым актерам, как избежать досадных ошибок на самопробах и кастингах?

Как я могу советовать, если сама не мастер в прохождении кастингов? На своем опыте могу сказать, что не надо ничего бояться и да, можно пройти курсы действующих кастинг-директоров. Но заметьте, те же кастинг-директора не гарантируют, что позовут на свой кастинг. В соцсетях много каналов кастинг-директоров, где вы можете записывать кружочки, визитки, и это процесс самообучения. Не надо расстраиваться, если что-то не получилось. Нужно построить свою жизнь так, чтобы это не было единственным вашим занятием. Кастинг, как и поступление в театральный институт – это лотерея, удача, везение. Много одарённых ребят остаются на улице за пределами театрального института, не поступают. Когда мы поступили, нас пригласили в аудиторию, и педагог сказала: «Запомните этот момент. Когда будет трудно в обучении, помните о том, что вы, возможно, занимаете чье-то место. Возможно, кто-то, еще более талантливый, чем вы, не попал. Будьте благодарны и используйте эту возможность по максимуму». В вуз абитуриенты поступают несколько лет, а кастинги проходят всю жизнь. Зачастую ты не можешь повлиять на результат, другое дело – ты должен быть всегда готов. А быть всегда готовым помогает освоение новых навыков. Как заставить себя и найти время, чтобы совершенствовать себя? При этом нужно же работать, влюбляться, рожать детей, ездить отдыхать, а не только заниматься продвижением себя в кино. Нужен ли агент? И да, и нет. Я знаю актеров, которые снимаются и без агентов. Но благодаря агенту ты снимаешь с себя административную составляющую. Ищет агент для тебя работу или нет – уже другой вопрос. Как повезёт с агентом. Могу посоветовать только не лениться и не отчаиваться, если не получается. Ты можешь пробовать полгода и махнуть рукой, так и не узнав, что кастинг, дающий счастливый билет в кино, был рядом.

Актер – это в первую очередь человек-оркестр. Чему пришлось обучаться ради заветной роли, и чему вы бы хотели научиться, но пока не довелось?

Знаете, есть множество историй о том, как актриса для того, чтобы сниматься в кино, с нуля выучила иностранный язык, сказав режиссёру о том, что владеет языком в совершенстве. Или за два занятия актриса учится верховой езде. В моей жизни таких историй нет. У меня роли приходят по судьбе, и навык или есть, или мне его надо трансформировать или доработать. Я немного играла на акустической гитаре для спектакля Алексея Янковского. Мне надо было выучиться игре на электрогитаре. Освоила ли я этот инструмент? Конечно, нет. Но я могу делать вид, что умею. Гитара звучит в стиле панк-рока, когда важна эмоция, которую ты создаёшь, а не красивое, искусное звучание. Учась в институте, мы не работали с микрофоном, и когда я пришла в театр, и появились музыкальные спектакли, я взяла в руки микрофон. Работе с микрофоном мне пришлось учиться. С нами трудились музыкальные руководители, педагоги, и сейчас я могу сказать, что владею эстрадным вокалом, понимаю специфику работы с микрофоном. Овладеть хотела бы многими навыками: вождением машины, верховой ездой, стрельбой. Для театра я учусь охотнее, чем для кино. Театра в моей жизни больше. Нельзя стоять на месте, нужно приобретать новые умения. И старое бы не растерять, сохранить все то, что я умею, стать мастером в этом. А на курсах, где тебя учат, как держаться перед камерой, записывать видеовизитку, каких ошибок нельзя допускать при знакомстве с режиссёром или на пробах с партнёром, чаще всего говорят простые, примитивные вещи, которые ты и так уже знаешь или догадывался о них. Каждый кастинг – это новая история, и ориентироваться нужно на местности. Правил поведения нет. Зачастую выигрывают те, кто привычные правила нарушают, и они становятся кем-то особенным.

Фотографии предоставлены героем публикации.