Александр Ревков

«Сцена – самая ревнивая женщина»

Александр Ревков – актер Севастопольского театра юного зрителя, родившийся в Златоусте и окончивший с отличием Екатеринбургский театральный институт. Он сочетает в себе природное обаяние уральца и любовь к приобретенной родине – Севастополю, куда влюбился с первого взгляда. В своей работе он делает ставку на трудолюбие, честность перед сценой и постоянный поиск «зерна» образа, мечтая о ролях Алеши Карамазова и Ричарда III.

Александр, вы определились с профессией уже в восьмом классе, после роли капитана де Тревиля в самодеятельном театре. Что именно вас так захватило?

Я осознал возможность проживать совершенно другую жизнь. Из другой эпохи, из другой страны, из другого даже возрастного периода. Профессия как бы заставляет и дарит возможность создавать из литературы живые образы из плоти и крови. Именно это меня захватило.

Путь в профессию лежал через Екатеринбургский театральный институт, который вы окончили с отличием. Каким был главный урок или принцип, усвоенный от педагогов, который вы применяете на сцене до сих пор?

Самый главный принцип, наверное, – отдавать всего себя. Всегда работать честно, не халтурить. Максимально все силы физические, психологические отдавать сцене. Есть мнение, что сцена – самая ревнивая женщина. Если она почувствует, что ты нечестен с ней, то она тебе обязательно отомстит (Смеется.).

Ваш приезд в Севастополь на фестиваль «Молодой театр» в 2019 году стал судьбоносным. Почему вы решили остаться в городе и театре, и каково это — иметь два дома?

Я с первого взгляда в него влюбился. Конец мая, практически лето, солнце, зеленый город, а самое главное – море. Наверное, это повлияло на то, что я не смог устоять перед обаянием и харизмой города-героя и захотел здесь остаться. Что касается театра, мастер однажды на четвертом курсе сказал: «Самый крутой, самый главный, самый лучший театр – тот, где вы нужны». И так оно судьбоносно сложилось, что я оказался нужен этому театру. Фактуре, способностям нашли здесь применение. Год от года они все больше и больше раскрывались, за что я театру сильно благодарен.

Каково это иметь два дома? Это здорово! Я родом с Урала, из города Златоуст. Там совершенно другая природа, чем здесь. Если здесь это больше морская стихия, то на Урале лесная и горная. И это подпитка. Ты общаешься с природой, с разными ее вариациями, наполняешься энергией, ритмом и благодаришь свой дом.

Дом – это не место и не люди. Дом должен быть внутри тебя. Иначе ты все свои надежды возлагаешь на какую-то определенную локацию или на какого-то определенного человека. И если что-то в жизни поменяется, а в жизни всегда все меняется, и дом перестаёт таковым быть для тебя, это сильный удар по тебе. И ты потом не можешь себя собрать долгое время. Поэтому, наверное, я отвечу так, что дом всегда во мне. Я люблю свою малую Родину, где родился и вырос, где меня воспитали. И полюбил приобретенную Родину.

Вы говорили, что «талант и трудолюбие — эти слова я мог бы вписать в свой актерский герб». Можно ли стать хорошим актером только благодаря труду или без природного дара не обойтись?

Ну, конечно, да. Труд – это 95% успеха артиста. Может быть гениальный человек, гениальный артист с огромным талантом, но, если он не будет заниматься, обтачивать как драгоценный алмаз, ничего не получится. Ведь чем больше граней алмаза, тем он дороже стоит. И если талант оставить без присмотра, без надзора, то он просто потухнет, исчезнет. И тогда с человеком случаются страшные вещи. Но какой-то процент таланта тоже должен быть. Каждый имеет свой талант. Обязанность каждого в себе этот талант обнаружить и начать им заниматься. Есть много примеров, когда за счет своего труда артисты становились известнее, востребованнее, чем их более даровитые от природы коллеги. Например, Андрей Миронов. Он не умел петь, но много над этим работал, трудился и пришел к тому, что изобрел свой способ исполнять песни. У него это было что-то вроде мелодекламации. И это все труд. И именно по его стилю исполнения песен мы и узнаем его, как Андрея Миронова.

Поэтому, конечно, труд обязателен. И труд надежнее, чем талант. Талант, вдохновение – это то, к чему мы можем прийти через труд. На этом построена вся техника К.С. Станиславского. Через сознательную технику к бессознательному творчеству нашей органической природы. Я за труд.

Вы играли и Ивана-дурака, и Емелю, и Швабрина, и Ихтиандра. Какая роль стала для вас вызовом, а какая — самой любимой?

Наверное, как раз-таки вот Швабрин стал для меня вызовом. Иван-дурак, Емеля, Ихтиандр – это когорта «голубых героев»: положительных, наивных, добрых, с которыми случается злодейское зло, но они его преодолевают, становятся мудрее и, в общем, лучшей версией самих себя. А Швабрин – это самостоятельный и, самое главное, отрицательный персонаж. С ним, конечно, было тяжело, это «роль на сопротивление». Приходилось понимать, почему он такой. Приходилось его спрашивать: «Почему ты такой злой? Почему совершаешь такие поступки? Почему идешь на предательство своего якобы друга? Почему совершаешь государственную измену действующей власти? Почему ты потом мучаешь, буквально доходишь до садизма с человеком, которого любишь?». Приходилось исследовать Швабрина с разных сторон. Помогли мне как обычно книги. Я выстраиваю вокруг каждой роли сферу ассоциаций: смотрю, что мне может помочь в понимании персонажа. Я обратился к творчеству Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени». Смотрел сериал, читал книгу. Что-то из «Евгения Онегина» брал. Так возникало поле, которое заставляло размышлять, отыскивать зерна, которые были посажены этим материалом, и заставлять их прорастать. Скажу, что до сих пор со Швабриным у нас непростые отношения, я всегда как бы нахожусь около него. Даже во время исполнения роли. Где-то я с ним сливаюсь, где-то я от него отстраняюсь. Но это на самом деле интересный опыт.

Какая моя самая любимая роль? Наверное, ответить на этот вопрос – обидеть свои другие роли. В каждую ты вкладываешь часть своей души. Каждая твоя роль – это все равно ты как бы ни выстраивал другой образ, другую пластику, голос. Это твоя органика, твоя психология. И я люблю каждую роль за что-то конкретное. Где-то это вызов, испытание, быстрая смена образов, где-то это умение прочертить непрерывную линию жизни роли, где-то тебе нужно набирать, жить обстоятельствами, чтобы в момент нужный выстрелить так, чтобы зал принял тебя. Поэтому я люблю все свои роли и каждую по-разному.

Создавая образ Ихтиандра, вы размышляли над вопросом, «что значит быть человеком?» и пришли к ответу: «быть человеком – значит, любить». Эта мысль нашла отражение в других ваших работах или в жизни вне сцены?

Конечно, да. Вопрос «что значит быть человеком?» из разряда философии. На него можно искать ответ всю жизнь. И когда у артиста возникает такая тема, которая красной нитью проходит через все роли, это называется «сверх-сверхзадача». Такое понятие было еще у Станиславского.

Конечно, любовь – это огромное поле для исследований. У Ивана-дурака это любовь к миру, к его постижению. У Швабрина тоже есть любовь несмотря на то, что он, на первый взгляд, отвратительный персонаж, но на самом деле он сильно травмирован и искалечен жизнью. И когда ты его понимаешь, это рождает точку жалости. А можно и жалостью любить. И Швабрин любит. Себя. Ну, а почему нет? Цирковой пес Витя из спектакля «Маленькие звери на большой войне» любит своего хозяина, и даже будучи абсолютно уверен, что он его предал, бросил, он все равно его любит, идет за ним и проходит через все перипетии военных ужасов. Тема любви всегда находится надо мной. Эту тему нельзя исчерпать и исследовать.

А жизнь вне сцены… У меня мало, конечно, жизни вне сцены (Смеется.). Но скажу так, для меня театральный институт – это не только пространство, место, где я обучался профессии, но и жизни. Это место, где нас учили по-настоящему совершать поступки ради достижения своей цели, брать ответственность за свои поступки и мысли, думать, где нас учили чувствовать и жить. Это действительно была хорошая, мощная школа жизни, которая научила с любовью, с полной отдачей относиться ко всему, что ты делаешь. Чем бы ты ни занимался – читал книгу, что-то изучал или писал – все с максимальной отдачей. Если на спектакль пришел один человек, ты должен работать для него как на полный зал. Все делать с любовью.

Вы назвали работу над Швабриным «ролью на сопротивление» и сказали, что для вас было важно понять природу этого человека. Расскажите, как вы искали ответ на вопрос: он злой с рождения или что-то сделало его таким?

Конечно, никто не рождается злодеем. Суть, обязанность артиста всегда оправдать своего персонажа, понять, почему он такой. Мы выступаем адвокатами. Я еще люблю добавлять, что я и адвокат, и психолог, и детектив в своей роли. Когда я пытаюсь понять, я адвокат-психолог. Когда у меня уже есть рисунок биографии, роли, есть внутренний образ, я уже детектив.

Как я уже говорил, Швабрина таким сделала жизнь. Есть замечательный отрывок Печорина из романа, не помню его дословно, но в нем говорилось «я был наивным, никто мне не верил, все называли меня лжецом, поэтому я закрылся». Его таким сделало окружение. Что влияет на характер человека? Не только наследственность, но и воспитание, и среда, в которой человек находится, семья. Она глубоко травмировала его, не приняла, посмеялась над ним. Чтобы защитить себя, спастись от глобального стресса его психика и сформировала такие защитные механизмы как цинизм, желчность, язвительность, завистливость и все это направлено на спасение самого себя. По крайней мере, размышляя таким образом, я могу понять, почему он решился на измену и на другие поступки, которые на первый взгляд считаются отрицательными. Он просто хочет, чтобы его поняли и приняли, но этого не происходит. Попал в Белогорскую крепость он уже как преступник, убивший человека. Все, это пропащий человек, никто. Люди, навешивая ярлык, социально отсекают от себя человека и не хотят иметь с ним контактов, не хотят узнать человека подробнее. Именно поэтому Швабрин для меня – интересная работа.

Для актера играть отрицательного персонажа — это всегда вызов. Какие детали — жест, интонация, взгляд — помогли вам сделать его убедительным?

Я не занимаюсь застройкой взгляда, жеста или интонации, нет. У меня может на репетиции появится интересный жест, и это даст внутреннюю характеристику персонажа. Я сразу стараюсь это дело развить до максимума, задействовать все мое тело. Важно, чтобы внутреннее понимание персонажа само направило мои руки, дало мне правильные жесты, походку, ритм, взгляд, интонации, манеру речи. Вот как это было в Швабрине. Мне помогло то, что Швабрин всегда при себе носил шпагу, а это что-то гусарское, лихое, тем более это Пушкин. И вот когда приходилось одной рукой держать шпагу, а вторую держать на ручке, это уже давало внутреннее ощущение превосходства над другими, заставляло по-особому взаимодействовать с миром. В работе над ролями я всегда стараюсь идти от внутреннего к внешнему.

Для роли Емеля вы освоили балалайку. Какие еще неожиданные навыки приходилось осваивать для роли, и как они влияют на погружение в образ?

Неожиданные? Ну, конечно, на моноколесе, жонглируя горящими бензопилами, я не катался (Смеется.). Но для роли Вити, циркового пса, я выучил акробатический трюк – подъем со спины на ноги. Научился обратному хвату в жонглировании.

Каждый спектакль налагает на тебя требование освоить навыки. Каждый спектакль ты начинаешь с нуля. Тебе нужно приобрести навыки речи, ходьбы персонажа, взаимодействия с обществом, с близкими, с собой.

Что для меня было открытием? Я сейчас активно изучаю театральную литературу и недавно, буквально сегодня, закончил чтение книги «Метод Стеллы Адлер», одной из учениц Станиславского, которая работала в Америке. Она сказала, что сам костюм с вами говорит. Актер должен познакомиться с костюмом и услышать, что он говорит: как его носить, как в нем держаться, как с ним можно и нельзя обращаться. Это тоже определенный навык. Занимаясь постижением знакомых вещей, ты вдруг что-то неожиданное открываешь в себе самом. И это на самом деле большой подарок для артиста, когда он может удивить сам себя, говорит: «Ба, ничего себе, а я не знал, что так могу».

Создание образа – это непрерывный процесс, поиск новых деталей в каждом спектакле. Был ли момент, когда вы поняли, что наконец-то нащупали верное зерно образа? Какая реакция зрителей или коллег подтвердила, что вы движетесь в правильном направлении?

Бывает, что нащупываешь зерно сразу. Бывает, где-то в середине. А бывает такое, что вплоть до премьеры не понимаешь, что играешь. Это непонимание тоже рождает неустойчивую среду, которая раскрывается совершенно удивительным образом перед зрителями. Зритель может даже тебя не узнать, не разгадать – в момент исполнения ты сам находишься словно на канате между двумя горами, а под тобой – пропасть. Ты пытаешься балансировать. Но когда находишь зерно, понимаешь, что на верном пути. Если до этого это было что-то из разряда представления, то есть мы так намечали рисунок героя, делали внешнюю сторону поведения, то, когда находишь зерно, как-то сразу появляется внутренняя уверенность, то ты входишь в состояние «артистороли». Это уже и не ты, а синтез тебя и роли. Когда ты находишь зерно, понимаешь, что у тебя есть возможность импровизировать и в этой роли. Даже если что-то пойдет не так, ты уверен, что отреагируешь и поступишь как персонаж. Это классно, когда получается нащупать зерно, и чем раньше это случится, тем лучше. Но это зависит от кропотливой домашней работы. Много материала нужно прочесть, проработать, в себе копаться, обдумывать, и чем больше будет этого материала, тем скорее будет найдено зерно. Зрители тоже это чувствуют. Самая известная, банальная реакция, когда ты удачно попадаешь в образ и в ситуацию. Но я больше всего кайфую, когда чувствую, как зал молчит. Когда чувствую, что зал весь во внимании на сценическое действие. Тогда атмосфера, тишина становятся такими густыми, что их можно брать и мазать на хлеб, вот такая метафора. И это, наверное, самая верная метка – верно выстроить линию персонажа, создать правдоподобную линию жизни персонажа, зритель забывает порой даже, где он. То же самое с коллегами. Самая большая похвала от коллег, наверное, особенно если ты вводной, – слова «молодец», «хорош». Но бывает, что они молчат, когда ты сработал спектакль, и зачастую за этим кроется настоящее профессиональное признание.

У вас есть мечта сыграть Алешу Карамазова и Ричарда III. Что именно в этих персонажах вас привлекает?

С Алеши, наверное, начать лучше. «Братья Карамазовы» – это, наверное, квинтэссенция всех произведений Достоевского. И Алеша – недосягаемая степень нравственной чистоты, нравственного превосходства над всеми людьми. Мне кажется, даже Мышкин не такой, как Алеша. Алеша будто еще чище и выше. Почти Христос, тем более, он видит грязь, хамство, страсти, но не отвергает их. Он их понимает, принимает и оправдывает. Это мощнейшая душа, личность, которая все чутко видит, не закрывается, а воспринимает, впитывает, перерабатывает. И с таким милосердием ко всему этому относятся, с пониманием нечеловеческим. Воплотить в себе это, удивить себя этим, конечно, большой вызов. Я помню, смотрел интервью кумира Евгения Миронова, и он рассказывал, как работал над «Идиотом». Его утвердили на роль Мышкина, и он пропал на три дня, не выходил на связь. А потом вернулся и гениально сделал Мышкина. Ходили слухи, что он уходил в деревню, закрывался в избе, читал Библию. Не знаю так ли это, но у человека невероятная самоотдача! Непросто постичь образ, понять плоскость, сферу людей, где находятся такие персонажи, как Лев Николаевич Мышкин или Алеша Карамазов.

А Ричард Третий… Если это случится когда-нибудь в моей жизни, это, наверное, будет магнум-опус моей актерской работы. Настолько театрального, настолько гениального, настолько мощного персонажа больше, мне кажется, нет у Шекспира, как и во всей литературе. Совершенно безумные обстоятельства, которые невероятно переломить. Невероятно переломить вдову, которая плачет на могиле у мужа, которого убил ты, невозможно ее заставить полюбить себя и выйти за тебя. Причем умолять до слез, до боли, признаваться в любви, валяться в ногах, а потом, только она уйдет, сказать: «Растаяла, пустая дура-баба!». Ну вот как это? Это гениально, непостижимо. Это огромная роль. Проверка всех навыков. Проверка всего, чему ты научился за годы института и работы в театре. Проверка твоей техники, твоего организма, твоей психики. Проверка всего. Либо пан, либо пропал. Вот, что меня привлекает в этих работах.

На мастер-классе, в котором вы участвовали, известный актер Сергей Безруков сказал, из каждой своей роли старайтесь делать произведение искусства. Как вы для себя расшифровали? Расшифровываете эту формулу?

Это опять-таки про то, что надо делать все с любовью. Нельзя заниматься халтурой, самодеятельностью. В каждую роль нужно привносить сердце, горячую кровь, разум. Как великие скульпторы выстраивали свои знаменитые статуи, отдавая всего себя процессу. И если ты это делаешь, посвящаешь всего себя работе, ролям, это будет произведение искусства. Как ты это сделал, не сделает никто. И это разговор не про то, что кто-то гений, а кто-то посредственность. Каждый человек от природы уникален, и каждое его творение уникально. А если оно уникально, то имеет право считаться произведением искусства. Ван Гог пришел к своей уникальной манере письма. И это можно сказать про всех художников: от Поллока до Микеланджело. И это искусство. И надо стараться сделать это искусством.

Вы постоянно заняты: репетиции, спектакли, вводы, две сценические площадки. Как при таком графике удается восстанавливать силы и сохранять энергию?

Вы знаете, чем больше ты думаешь, что ты устал, тем так оно и есть на самом деле. Я много раз замечал, что, когда отдаюсь творческому процессу, он начинает меня захватывать, и само дело начинает давать мне энергию. Я загораюсь от того, какой у меня партнер сегодня или от того, что сцена по-другому пошла, или от казуса, который произошел на сцене. Это все дает энергию, которая тебя будоражит, и ты забываешь про себя. В театре все должны работать на его величество спектакль, историю, которую мы рассказываем. Отринуть на время свое личное я, эгоистичное, человеческое я, чтобы прийти к Я-творцу. И то, как я это делаю сегодня, не повторится больше никогда. Ты понемногу осознаешь масштаб тех вещей, с которыми сталкиваешься в театре. Это не может не давать энергию. И чем больше занятость, тем больше и ответственность. И когда тебя поощряют, ты не имеешь права опускаться ниже этой планки.

Какой совет вы бы дали молодым ребятам из провинции, которые мечтают о театральной карьере в большом городе?

Пробиваться. До последнего пробиваться, как говорится, «за спрос не дают в нос». Ничего с вас не убудет, если вы отправите 20, 30, 40 писем на почту в дирекцию театра. Самое главное – это горящие глаза. Вы можете быть гениальным техником в плане актерского мастерства, знать все пьесы и роли наизусть, но, если у вас не будет горящих глаз, ничего не получится. Я таким образом поступил в театральный институт. А суть в поступлении в театральный институт и театр одна и та же. Ты показываешь свои возможности незнакомым людям, и от них зависит твоя дальнейшая судьба. Поэтому важно искать то, что зажигает, обогащать разум, душу, думать, размышлять, проживать, расширять эмоциональный интеллект. И, конечно, не терять веру в свой талант. А вы, я уверен, талантливы.

Фотографии предоставлены героем публикации.